Грани

Стою перед дверью в зал. Слышны крики тренера и глухие удары падающих на маты тел. Какого хера я вообще тут делаю? Отец, конечно, прав — если чего-то хочешь, нельзя давать заднюю. Но я же как-то прожил семнадцать лет без борьбы и дальше проживу. И всё же внутри ноет, тянет, требует зацепиться хоть за какой-то новый смысл жизни. Я медленно приоткрываю дверь и с опаской заглядываю внутрь, будто сейчас всё остановится и десятки глаз уставятся на меня. Осудят за то, что влез не вовремя. Камиль — в первых рядах. Но никому до меня нет дела. Все продолжают тренироваться, а тренер ходит между парами и орёт, контролируя каждый захват. Я захожу и встаю в угол у двери. В зале висит плотный, тяжёлый воздух. Пыль вперемешку с потом, от разгорячённых тел будто поднимается пар. Душно до тошноты, окна закрыты, свежего воздуха нет и в помине. Я глазами пытаюсь найти того, кто мне нужен, но в тесном зале это почти невозможно. Тренер кричит одной из пар — те на секунду замирают, выслушивают замечания и тут же продолжают. В следующий миг кто-то с глухим стуком кладёт соперника на лопатки, и оттуда доносится тихое, неуверенное: — Ох, блять… — Э, это что за маты в моём зале? — тренер мгновенно оказывается рядом с корчившимся парнем. — Нормально всё? Тот кивает. Тренер качает головой. — У нас спарринги тренировочные! Не надо колечить моих пацанов. Сколько раз повторять? Он отвешивает подзатыльник тому, кто сделал неаккуратный бросок. Парень виновато опускает голову. Тренер тяжело вздыхает — и тут его взгляд натыкается на меня. Он прищуривается, пытаясь разглядеть лицо сквозь пар и духоту. Не выходит. Тогда он медленно начинает пробираться ко мне с другого конца зала. А я так и стою в углу, как прибитый. Пробрался в зал, молча пялюсь на тренирующихся парней. Со стороны выгляжу просто как идиот. — Здравствуйте. Вы что-то хотели? — останавливаясь передо мной, спрашивает тренер, глядя сверху вниз. — Я… просто… — бля, что говорить. — Я вообще-то к Камилю. Долго не мог его найти. Тренер сужает глаза, смотрит ещё подозрительнее. — Нет, нет, ничего такого, — быстро добавляю я. — Он не отвечает на звонки, а мы договаривались встретиться. Мужчина закатывает глаза и разворачивается к залу. — Кама! К тебе фанат пришёл, автограф просить. Из толпы показывается Камиль — запыхавшийся, с таким выражением лица, будто оно говорит: «чего блять?» Но, заметив меня, он тут же меняется: «а, это ты, что ли». Подходит ближе. Тренер уже вернулся к работе. Камиль стоит передо мной, пытается отдышаться. Он ещё не до конца вышел из тренировки — грудь часто поднимается, дыхание рваное, тяжёлое. Пот с лица капает прямо на пол, он машинально проводит ладонью по лбу, но это не особо помогает — тело будто ещё не слушается, движения чуть замедленные, как после перегруза. Он на секунду смотрит мимо меня, словно ещё держит в голове прошлый спарринг, потом наконец фокусируется. — Извини, что отвлекаю, — начинаю я. — Просто не знал, где тебя найти и как связаться. Ты дал номер, но не отвечал, поэтому… — Всё, всё, понял, тормози, — перебивает он. Он подходит к скамье, вытаскивает свой телефон из кучи других и что-то быстро листает. То смотрит в экран, то в запотевшее окно перед собой. — Так… до конца этой недели точно никак. В воскресенье соревнования. Давай я вечером напишу тебе подробности? Я быстро киваю, будто боюсь, что он передумает. Камиль хлопает меня по плечу и возвращается на тренировку. Я тут же вылетаю из зала. Господи, какая же там духота. Я и сам весь вспотел, просто стоя и дыша этим тяжёлым воздухом, пропитанным запахом горячих тел.

***

— Следи за своим языком! — с кухни доносился мужской вопль, резкий, с хрипотцой, — Я тебя просто попросил приготовить еды! — Вот возьми сам и приготовь! — в ответ сорвался знакомый женский, звенящий от злости. Я как раз собирался на кухню — за весь день толком ничего не ел, желудок уже неприятно сводило. Мама сегодня на работе, значит, спасение утопающих снова дело рук самих утопающих. Захожу и застаю привычную, повседневную картину: сестра и брат сцепились, будто по расписанию. — Вообще от рук отбилась, — не унимался брат, — это все из-за того, что в другом городе жила! Что за отношение к старшему брату? — Своей жене замечания будешь делать! Пусть она тебе и готовит. Ах да… как же так, её же нельзя нагружать! — язвительно бросила Амина, наигранно раскинув руки. Голос она нарочно подняла — так, чтобы невестка наверху точно услышала. — Амина! — взорвался Расул. — Она беременна, отстань от неё! — Я тебе ничего готовить не буду! Приказы он раздаёт! Нормально бы попросил — может, и сделала бы! Их скандалы были до тошноты типичны. Они никогда ничего не могли поделить — всё упиралось в споры, крики и вечную попытку доказать, кто из них главный. Обычно их осаживал отец. Но сейчас он как и мама на работе, а значит, мне предстояло наслаждаться этим концертом в одиночестве. — Ну чего вы опять орёте? — не выдержал я, заходя глубже в кухню. — Давайте я приготовлю. Что надо? — Почему ты должен готовить, если она тут целый день в телефоне сидит? — Я весь дом сегодня отдраила, пока твоя ненаглядная спала! — взвизгнула Амина. — Толку от того, что невестку в дом привели, ноль! — Амина, не начинай, — устало сказал я. — Зачем постороннего человека цепляешь? Она демонстративно меня проигнорировала. Я с облегчением отвернулся к холодильнику, достал яйца и брокколи. Под эту симфонию я решил пожарить яичницу. Самое простое, самое быстрое. — Вы вообще давно съехать должны были! Пусть Эмир с родителями остаётся, он же младший! Я покосился на нее. Будто у меня есть желание тут оставаться просто по возрастному признаку. — Он ещё не женат, — сухо отрезал Расул. — А где Диана? — спросил я, разбивая яйца в глубокую тарелку и промывая брокколи, пока на сковороде разогревалось масло. — Жду тот день, когда Эмир женится, и ты наконец съедешь отсюда! — продолжала Амина, словно не слыша. — Надеюсь, к тому времени ты выйдешь замуж, и твой муж будет относиться к тебе хуже, чем я. Чтобы ты даже поесть без его разрешения не могла! Ответом стал резкий, оглушающий звук пощёчины. Я дёрнулся и развернулся к ним, забыв про готовку. Амина стояла почти вплотную к брату, тяжело дыша. — Тварь, — прошипела она. — Я никогда не свяжу свою жизнь с мужчиной. В тебе вообще ничего мужского нет! Глаза Расула округлились, в них вспыхнула ярость. Амина отступила на пару шагов, выпрямилась, стараясь не показывать страх, но он всё равно был заметен в ее напряжённых плечах и резких движениях. Расул шагнул к ней и замахнулся, но я успел встать между ними. — Расул, — быстро сказал я, — отец узнает. Опять будет ругань. Хватит. — Она вообще не умеет общаться с мужчинами, — процедил он. — Не защищай её. Он попытался оттолкнуть меня, но я сбросил его руку. — Она твоя сестра. Успокойся. — Эмир, не лезь, — рыкнул он. — А то и ты получишь. Расул всю жизнь занимался спортом. Он был выше меня, шире и заметно сильнее, и я прекрасно понимал, чем для меня может закончиться попытка встать с ним наравне. Поэтому я не стал тянуть время: резко схватил Амину за руку и почти вытолкнул её из кухни, пока он не решил идти дальше. — Вы взрослые люди, — сказал я уже в коридоре. — Почему вы до сих пор не смирились с характерами друг друга? Вам что, реально нравится постоянно ссориться? Она резко выдернула руку и молча ушла наверх, стирая слёзы с щёк ладонями. Я не стал её догонять и вернулся на кухню к своей недоготовленной яичнице. Расул уже развалился на диване, закинув ноги. — Вот так ей потакаете во всем, — проворчал он. — Поэтому и растёт без уважения. Как Диану надо было воспитывать. Не вовремя я уехал — всё пропустил. Зато хоть из Дианы нормальная женщина получилась. — Тебе двадцать шесть, — спокойно ответил я. — У тебя скоро ребёнок будет. Зачем ты всё ещё пытаешься её перевоспитать? — Эмир, много не болтай, — отрезал он. — За твоё воспитание тоже пора браться. Я лишь закатил глаза и снова повернулся к сковородке. Масло тихо потрескивало, запах жареных яиц заполнял кухню — единственное здесь, что было нормальным. С братом разговаривать было бессмысленно: любые слова разбивались о его уверенность в собственной правоте. Родители раньше всегда закрывали глаза на его «воспитательные» методы. «Он же старший, он знает, как правильно, мужчина должен быть строгим» — эти фразы я слышал с детства. Так Диана и выросла под постоянным давлением: шаг в сторону — окрик, слово поперёк — унижение. В какой-то момент она просто перестала спорить, а потом и вовсе отдалилась. Сейчас она почти не разговаривает с Расулом, держится холодно и отстранённо, будто между ними стоит глухая стена. Это и было его доказательством успеха: видишь, нормальной стала. Воодушевлённый этим, он решил, что та же схема сработает и с Аминой. Страх, крик, контроль, демонстративная сила — всё пошло в ход. Только Амина оказалась другой. Она огрызалась, сопротивлялась, не прятала взгляд и не гнулась под его авторитет. Каждая их ссора была как удар камень о камень: сколько ни бей — они не трескались. Потом Расул уехал. Сначала — «пожить отдельно», якобы чтобы начать взрослую жизнь. Затем — армия. И в его редких фразах, в злых взглядах и внезапных вспышках ярости сейчас чувствовалось одно и то же: досада. Он явно считал, что упустил время, когда мог дожать, доломать, заставить. И теперь, возвращаясь в этот дом, он будто пытался наверстать упущенное. Я перевернул яичницу и мысленно только одно отметил: хорошо, что родители этого не видят. И плохо, что он всё ещё считает себя правым. Разложил еду по двум тарелкам. Он сел за стол и с выраженной агрессией принялся есть. — У тебя нет к себе уважения, — пробормотал он с набитым ртом. — Когда в доме есть женщина, мужчина не должен готовить. — Мне проще так, чем устраивать сцены, — ответил я и тут же понял, что зря. — Если собака кусается, её дрессируют. — Но Амина не собака. Он медленно поднял на меня взгляд. — Эмир, мне не нравится твоё мышление. Каблуком растёшь. Ну да, если я каблук, то почему твоя жена даже не выходит из комнаты, чтобы тебя покормить? Хотел бы сказать это вслух, но я лучше буду помалкивать лишь бы не слушать снова эти вопли. Вечером дома было тихо, и после всей дневной возни эта тишина казалась непривычной — даже немного давящей. Но родители вернулись, и теперь никто из ссорящихся не осмелится начать скандал при них. Я сидел в комнате, лениво листал КИМы по профильной математике, мысленно посылая на три буквы каждое задание, которое не поддавалось. Постоянно тянуло бросить всё и взять телефон — он лежал рядом, как спасательный круг или вариант побега. Я поставил таймер на учебу и отдых, но в какой-то момент всё равно сдался: остановил его и потянулся к безделию. Телефон завибрировал, будто только этого и ждал. Камиль: “Слышь, живой?” Я хмыкнул — даже как-то легче стало. Я: “Живой. Ты там после своих убийственных тренировок вообще как?” Ответ пришёл почти сразу. Камиль: “Норм. Помучали сегодня чуть-чуть, но ничего, бывали дни хуже.” Я усмехнулся. Я: “Страшно представить.” Камиль: “Да ладно тебе, это у нас называется лёгкая разминка.” Я: “Если это лёгкая, я не хочу знать, что у вас тяжёлая.” Он отправил голосовое. Я включил. — Да нормально всё, это только со стороны так кажется. Вот начнёшь тренироваться — сам поймёшь. И да, извини что раньше не отвечал, голова забита, соревнования скоро. — Я откинулся на спинку стула. Я: “Понял. Не буду навязываться, скажешь, когда будешь свободен.” Камиль: “Да можно в принципе и в понедельник. Сразу после соревнований” Меня даже немного обрадовало, что он не собирался откладывать всё в дальний ящик. Камиль: “И приходи в воскресенье. Ромы конечно не будет, но поболеешь за меня. Насмотренность тоже важна” Я: “С удовольствием” Он отправил стикер с поднятым большим пальцем. Камиль: “Увидимся” Я отложил телефон. В комнате снова стало тихо, но уже не так тяжело, как раньше. КИМы теперь почему-то бесили чуть меньше.