Грани

Никто не хочет тратить воскресенье на то, чтобы бестолково провести его со мной за просмотром соревнований Камиля. Даже Рома, который вроде бы тренируется в той же школе, не будет присутствовать. Он слишком буднично объяснил это тем, что он «не так близок с Камилем» и что у него «семейные планы». Идти одному — значит снова выглядеть как безумный фанат. Тот самый, который никого там не знает. Да и его, в общем-то, тоже не знает. Просто приходит, чтобы постоять у края ковра, поддержать, порадоваться, украдкой полюбоваться своим кумиром. Такая перспектива совсем не привлекает. Но после того вечера у школы мне будто стыдно ему отказывать. Как будто теперь это не просто желание — а обязанность. Я настраивался на этот одиночный пикет весь день. Уже пол второго — как всегда опаздываю, — но всё равно стою перед зеркалом и думаю, что надеть. Думаю так, будто собираюсь на свидание с какой-то девушкой, а не в душный спортзал, где толпы немытых мужчин, запах сырости и старых матов. От злости на собственные мысли хватаю первое, что попадается под руку, и с той же раздражённой резкостью натягиваю одежду на себя. Вроде нормально выгляжу. Ну да, волосы слегка растрёпаны, явно просятся под машинку. У Камиля стрижка всегда будто только что обновлённая. Сколько ни пересекался с ним — чёткие линии, ровные контуры, ни одного торчащего волоска. Всё на месте, всё под контролем. То, что творится у меня на голове, мама ласково называет «гнездом». Я с ней согласен. Так оно и выглядит. После стрижки мне всегда нужно пару недель, чтобы снова выглядеть по-людски, а не так, будто меня обкромсали затупившимися кривыми ножницами. Из-за этого я предпочитаю избегать барбера. БАХ! Разглядывание самого себя в зеркале оборвал громкий звук, а следом — резкие, сорванные крики двух людей. Я осторожно высунулся из комнаты и тихо, почти на носочках, пошёл на звук. Сердце неприятно сжалось ещё по дороге. У комнаты Расула уже стояла Диана — слушала, напряжённая, будто собиралась с духом, чтобы открыть дверь, но не решалась. — Что происходит? — прошептал я. Она лишь пожала плечами и коротко кивнула в сторону двери, молча прося открыть. Из комнаты доносился грохот падающих предметов и приглушённое бормотание невестки. Я осторожно приоткрыл дверь, стараясь не скрипнуть и не привлечь лишнего внимания. — Ты вообще кто такая? — Расул прижал девушку к стене. — Ты кто такая, я спрашиваю? Она сжалась и молчала, прикрывая руками беременный живот. По щекам медленно ползли слёзы. Она опустила голову и будто боялась даже вдохнуть — не то что ответить на этот абсурдный, унизительный вопрос. — Тебе кто право дал меня контролировать? — продолжал он. — Ты своё место собачье знай! Я у тебя ещё не отпрашивался, чтобы куда-то пойти. Я обернулся к сестре. Она смотрела на меня глазами, полными тревоги и надежды, и этим взглядом без слов просила вмешаться. Но так же, как и она, я не хотел этого делать. Я знал: это должна сделать мать. Только она. Но её не было — она ушла к соседке, всего на пару минут, за какими-то травами. — Я просто переживала… — сквозь хлюпанье носом, почти шёпотом, начала оправдываться Лейла. — Тебя всю ночь не было. Ты не отвечал на звонки. — Я тебе сказал, что по делам ушёл! — заорал он. — Ты мне зачем мозги делаешь?! — А если бы мне плохо стало?.. — плакала она. — А если бы я рожала? Расул резко толкнул её. Девушка не удержалась и упала на пол. Я влетел в комнату, встал перед ним и инстинктивно загородил собой Лейлу. — Брат, успокойся. — Ты как, блять, тут появился? — он закатил глаза, а я удивился тому, что он сматерился. Обычно он при младших себе такое не позволяет. — Не перегибай палку. Оставь девушку в покое. — Мелочь, свали. Я и без твоих тупых советов знаю, что делать. — Ты уже который раз руку поднимаешь, — я оттолкнул его. — Свою агрессию на беззащитных не выноси. Никого более достойного в соперники не нашёл? — Ты чё, бля, самый борзый тут? Его ярость мгновенно переключилась на меня. Именно этого я и добивался. — А ты что? — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Душка хватает только на лежачую беременную девушку руку поднимать? Он будто срывается с цепи. Резко, без предупреждения. Кидается на меня, сбивает с ног, и в следующую секунду я уже лежу на полу. Удар спиной выбивает воздух из лёгких. Я инстинктивно закрываю лицо руками, пытаюсь выкрутиться, толкаюсь локтями, но он тяжелее, злее, увереннее. Брат нависает сверху и методично лупит кулаками по моим предплечьям, которые дрожат от напряжения и боли. В какой-то момент он замирает — переводит дыхание. Этого хватает. Я выскальзываю из-под него, цепляясь ладонями за пол, и, не оглядываясь, вылетаю из комнаты. Он сразу за мной. Краем глаза замечаю, как Диана срывается с места и бежит вниз по лестнице, даже не оборачиваясь — лишь бы не попасться ему на глаза. — Все тут с ума сошли! — орёт он мне вслед. — Стыда и совести не осталось совсем! Я мчусь вниз, перепрыгивая через ступеньки, но на последних ноги предательски заплетаются. Я лечу вперёд и падаю плашмя, с глухим ударом впечатавшись носом в пол. В глазах на секунду темнеет. — Сначала ходить научись, потом предъявляй мне что-то, — бросает он сверху. Я вскакиваю, пока он не успел добраться до меня, сжимаю кулаки, хотя сам понимаю — вряд ли смогу нанести хоть один нормальный удар. Он подлетает, замахивается. И в тот миг, пока его кулак ещё в воздухе, я бью первым — резко, неловко, но прямо в нос. Он застывает на пару секунд, будто не сразу понимая, что произошло. Пальцами трогает лицо. Смотрит на меня. А потом, не думая, со всей силы влепляет кулаком мне в лицо. Мир кренится, я теряю равновесие и падаю. — Расул! — мамин голос ударяет по ушам громче любого удара. — Ты что творишь?! Ты как смеешь поднимать руку на брата?! — Мам, он вообще забываться стал, — огрызается он. Мама быстро подходит к нам. Из-за её спины появляется Диана. Она ловит злобный взгляд Расула и тут же исчезает из коридора, словно её и не было. — Сколько тебе повторять, чтобы ты со своим никчёмным воспитанием больше не лез к моим детям?! — мама срывается на крик. — Я сама! Я сама со всем разберусь, если будет нужно! — Он зачем лезет в мою семью? — не унимается брат. — Заходит без спроса в нашу комнату. — Ты бы её избил! — вырывается у меня. Мама бросает на меня короткий взгляд, потом снова смотрит на старшего сына. — Никого бы я не избил. Я что, неадекватный? — Мне иногда кажется, что да! — Рот закрой! — он скалится. — Самый смелый за маминой юбкой прятаться. Мама резко разворачивается, уходит в кладовую и возвращается с той самой палкой — когда-то выточенной папой для ковров, а теперь, видимо, для выбивания дурости из нас. Она подлетает к брату и несколько раз бьёт его. — Я тебе сколько раз говорила — не трогай её! Она чужая дочь! — кричит мама, голос срывается на хрип. — Как я её родителям в глаза смотреть буду?! Как я людям вокруг в глаза смотреть буду, когда по округе о тебе говорить начнут? Ты не имеешь права поднимать на неё руку! И на моих детей тоже не имеешь права! Брат стоит, уставившись в пол. Делает вид, что слушает. Терпит удары, иногда морщится, но молчит. — Самому приятно получать? — спрашивает мама. Он отрицательно мотает головой. — А кому будет приятно? — она останавливается. — Ещё раз что-то подобное вытворишь — я не промолчу. Всё отцу расскажу. Понял? Он быстро кивает. — Лейла, спускайся сюда! — кричит мама наверх. Слышится лёгкий топот и скрип деревянной лестницы. Мама уводит невестку на кухню. Расул закатывает глаза, бросает на меня полный отвращения взгляд и поднимается наверх. Нос болит. Захожу в ванную, смотрю в зеркало. Ни крови, ни искривления — просто опух. Пройдёт. Стук в дверь. Диана заглядывает с пакетом льда и протягивает мне. Я молча беру и прикладываю к носу. Она подходит ближе и обнимает меня. — С-с-спасибо, — заикаясь, шепчет она. Я обнимаю в ответ. — Тебе спасибо. Что маму позвала. Она тихо смеётся, но объятия не разрывает. Смотрю на часы — уже полтретьего. Я просрал начало соревнований. Смысла идти нет. Камиль выступает первым.

Лежу на полу, с закрытыми глазами, под косыми лучами закатного солнца. Свет пробивается сквозь окно полосами, ложится на стены, на потолок, на меня. Ветер гуляет по комнате, треплет занавески, и они задевают меня краем, будто специально — мягко, лениво. Из-под них тянет прохладой прямо по коже. Пакет со льдом давно сдался — внутри уже не лёд, а вода. Но я всё равно не убираю его со лба. От него всё ещё тянет приятным холодом, таким, что хочется не двигаться и просто лежать. В доме снова тихо. Слишком тихо. Рядовая ситуация бесконтрольного буйства старшего брата — отгремело, осело, будто ничего и не было. К родителям у него есть уважение. Их он почитает, против них слово не скажет — «старших нужно уважать». Остальных, выходит, можно пиздить. Он ушёл ещё полтора часа назад — куда, не знаю и знать не хочу. Лейла всё это время сидит на кухне с мамой и сестрой. Они о чём-то тихо говорят, смеются иногда, иногда замолкают. Девичьи разговоры. И, судя по интонациям, заодно — засирают мужчин. Вполне могу понять. Телефон, лежащий на столе, завибрировал, оповещая о новом сообщении. Лень вставать. Мне хорошо здесь — на холодном полу, с пакетом холодной воды на лбу, с этим редким состоянием, когда ничего не требуют и никуда не тянут. Телефон вибрирует ещё раз. Если придёт третье — посмотрю. Вибрация. Ладно. Неохотно поднимаюсь. С пакета стекает вода — холодные капли бегут по виску, по щеке. Подползаю к столу на четвереньках, будто сил встать нормально просто нет. Беру телефон. Три сообщения от Камиля. Он здоровается. Пишет, куда завтра подходить. И во сколько. Смотрю на экран и чувствую, как внутри неприятно тянет. Стыдно теперь идти, зная, что я, пусть и не специально, но всё равно не сдержал слово.

***

Высокий забор, облицованный светлым камнем, тянется вдоль участка ровной линией. Ворота — тяжёлые, с ажурными железными вставками, выглядят так, будто их делали не для защиты, а для красоты. Дом возвышается над забором. Двухэтажный, как и у нас, но на этом сходство заканчивается. Фасад аккуратный, без вычурности, но видно — деньги тут есть. Большие окна чистые, без разводов. Небольшой балкон, заставленный горшками с живыми цветами — не пластиковыми, а настоящими, ухоженными, будто за ними кто-то реально следит, а не просто «для вида». Звоню в домофон. Щёлчок — и ворота сразу открываются. Захожу во двор и невольно замедляю шаг. Всё вокруг выглядит продуманным. Каменная плитка, выложенная ровно, без перекосов. У забора аккуратные кусты роз, уже распустившиеся, густые, с плотной тёмной зеленью. Ни одного сорняка. В дальнем конце двора под навесом стоит крузак — без единой пылинки, будто его только что вымыли. Навес тоже не самопальный — массивный, с аккуратными балками. Всё выдержано в светлых, молочных и золотистых оттенках. Поднимаюсь по лестнице к входной двери. Дверь тяжёлая, добротная. Открываю. Внутри тихо. Не мёртвая тишина, а домашняя, в которой слышно, как где-то работает кондиционер и чуть глухо отзываются шаги. Наверху раздаётся топот. Быстрый, уверенный. — Сорян, я тут кое-что забыл убрать, — голос Камиля появляется раньше него самого. Он спускается почти бегом, останавливается напротив меня, чуть улыбается — будто неловко, будто не знает, куда деться. — Разувайся и пошли в комнату. Я киваю, снимаю обувь. На полу — светлый ковёр, чистый до абсурда. Проходя, ловлю себя на мысли, что иду осторожнее, чем обычно, будто боюсь оставить следы. Мы двигаемся к лестнице, но Камиль вдруг останавливается, резко оборачивается и подбегает к одной из дверей. Приоткрывает её и уже спокойнее говорит: — Мам, если что мы наверху, не заходи. Ответа я не слышу. Он возвращается ко мне, и мы поднимаемся дальше. Между нами повисает короткая пауза. Неловкая. Он первым её ломает: — Если что все нормально, у нас вечно кто-то шляется. — Да норм, — усмехаюсь я. — У вас… просторно. — Есть такое, — он хмыкает, будто ему самому от этого немного смешно. Второй этаж встречает небольшим фойе. Потолки здесь выше, воздух свободнее. Несколько дверей по каждой стене, украшенной картинами — не кричащими, без позолоченных рам, но видно, что не дешёвыми. Всё выглядит обжитым и при этом аккуратным. Камиль останавливается у одной из дверей и открывает её. — Проходи. Я захожу. Он заходит следом и закрывает дверь на внутренний замок, будто автоматически. В комнате светло. Просторно. Минимум лишнего: кровать, шкаф, стол, чётко расставленные вещи. На стене — несколько медалей, на полках кубки. Он сразу распахивает окно. — Душно, — бросает он и усмехается. — После зала, поэтому всё бесит. — Понимаю, — хотя нихрена я не понимаю. Он садится на край кровати, закидывает ноги, смотрит на меня чуть исподлобья, будто прикидывает, что сказать. — Ты почему вчера не пришёл? — Да… появились дела, — неловко тяну я. — Не получилось. Наврал, выходит. Он пару секунд молчит, потом фыркает. — Да забей. Просто заранее сказал бы. А то я реально подумал, что ты смылся, и я как дебил тебя не заметил. — Не специально, честно. — Верю, — он улыбается и вдруг добавляет: — Тем более я всё равно выиграл. — Я так и понял, — хмыкаю. — Вид у тебя очень довольный. — Ну да, — он пожимает плечами, но в глазах мелькает что-то живое. — Хотя вчера перед выходом я нервничал как псих. — Ну вот видишь, — усмехаюсь. — Я же говорил — очередное испытание. И ты отлично справился. Он смотрит на меня пару секунд, потом тихо смеётся, отворачивается, тянется, разминая плечи. — Ты странный, знаешь? — В каком смысле? — В нормальном, — он улыбается шире. — Ладно. Хватит болтать. Я, так и не поняв о чем он вообще говорит, просто не стал спрашивать. Он поворачивается ко мне уже увереннее, будто собрался с мыслями и встает с кровати. — Ну-с… начнём?