Грани

Мысли топили меня. Я даже не знал, как реагировать на то, что только что произошло. Я буквально наслаждался его прикосновениями. И он… он даже не пытался их прекратить. То есть ему тоже было приятно? Если говорить честно — это он всё начал. Не я. Я вообще жертва обстоятельств. Я не планировал с ним контактировать. Ну, то есть планировал, но только в учебном плане. Только в формате тренировок. Воспоминания лезли обрывками, накладывались друг на друга: его руки, вес тела, пауза, которая длилась дольше, чем должна была. Я злился на себя за то, что вообще об этом думаю. Это же была просто тренировка. Борьба. Контакт — неизбежный, нормальный, рабочий. Так почему мне не всё равно? Я пытался отмахнуться от этого ощущения, списать его на усталость, на адреналин, на то, что тело просто так реагирует после нагрузки. Так бывает. Ничего особенного. Но сердце всё ещё билось слишком быстро, и это раздражало. Оно будто отказывалось забывать эту нелепую ситуацию. Я шёл и ловил себя на том, что снова и снова возвращаюсь мыслями назад — в тот момент. И каждый раз осознавал, что хотел бы его продолжить. Бред. Это не должно вызывать у меня таких эмоций. Я снял кроссовки, стараясь не шуметь, но половица у входа всё равно предательски скрипнула. Я замер, будто надеялся, что меня не услышат, что можно будет проскользнуть мимо — незаметно, без лишних взглядов и разговоров. Будто боялся, что один лишний диалог выведет меня на чистую воду. — Эмир? Голос отца донёсся с кухни. Ровный. Спокойный. Я выдохнул и пошёл к нему. Прятаться было бессмысленно. Отец сидел за столом, крутил пальцем конфету «Ласточка» и ждал, пока чай в кружке перестанет быть таким обжигающе горячим. Собранный и серьёзный, как всегда. Он поднял глаза и окинул меня коротким, внимательным взглядом. Я почувствовал его кожей и невольно напрягся, будто мне действительно есть что скрывать. — Где был? — спросил он. — Тренировка, — ответил я слишком быстро. Слово вылетело автоматически. Как оправдание, которое я повторял себе всю дорогу домой. Тренировка. Просто тренировка. Отец кивнул, будто подтвердил собственные мысли. — Устал? Я пожал плечами. Это было проще, чем пытаться объяснить, почему я так напряжён, почему краснею, вспоминая эту тренировку, и почему внутри всё так сжимается. — Видно, — сказал он тихо. Я опустил взгляд. Мне не хотелось, чтобы он видел. Как будто по одним только глазам можно было прочитать все мои отвратные мысли, спрятанные где-то глубоко в подсознании. — Как себя вёл Расул в последние дни? — отец часто спрашивал об этом именно меня. Мама старалась не поднимать лишнего шума, а брат никогда не признается отцу, если где-то накосячит. — Вроде нормально. — Следи. И если что — сразу говори мне. Я кивнул. Он снял с конфеты обёртку, откусил, отпил чая и пристально посмотрел на меня. — Нельзя позволять кому-то унижать себя, — сказал он жёстче. — Кто бы это ни был. Ты мужчина. За твоей спиной семья. Ты должен уметь постоять за себя и за своих близких. — Я никому не позволяю… — начал я. — Не перебивай, — резко оборвал он. Я замолчал. Честно — мне сейчас меньше всего хотелось лекций о правильном мужском поведении. Я хотел тишины. Уединения. — Я много вложил во всех своих детей, Эмир, — продолжил он уже тише. — Много ставил на каждого. Думал, дам все что могу, а дальше они сами разберутся. Мой отец мне ничего не дал. Я всего добивался сам. Видимо, надо было и мне так поступать. Чтобы сыновья сами искали себе путь. — Что-то случилось? — осторожно спросил я. — С Расулом опять? — Опять… — он тяжело вздохнул, потер переносицу и отпил ещё чая. — Ладно. Потом поговорим. Это «потом» неприятно кольнуло. Что-то явно случилось. Но сейчас моя голова была слишком забита собственными мыслями, чтобы искать новые причины для переживаний. Я кивнул и прошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Только тогда позволил себе выдохнуть глубже. Я просто устал. Устал. Повторял про себя, будто от самоубеждения это могло стать правдой. Я сел на кровать, упёрся локтями в колени и уставился в пол. Комната была слишком тихой. Эта тишина давила, заставляла слышать собственные мысли отчётливее, чем хотелось бы. Я провёл ладонями по лицу, задержался на щеках, будто проверяя — остыл ли. Но стоило воспоминаниям всплыть в голове, как я снова покрывался румянцем. Это просто усталость. Физическая. Обычная. Я знал, как это работает. После нагрузки телу нужно время, чтобы прийти в себя. Никакой философии. Никаких чувств. Но стоило мне закрыть глаза, как он снова возникал передо мной — слишком близко, слишком спокойно, будто не видел во всём этом ничего странного. А вот я видел. Меня раздражало, что он не отстранился первым. Что позволил этой паузе затянуться. Что говорил спокойно, ровно, будто всё под контролем. Будто это я один потерял равновесие. Я резко выпрямился, встал и прошёлся по комнате несколько раз. Остановился у окна. Ночная прохлада приятно обдувала лицо. Я не должен так реагировать. Это неправильно. Я упёрся ладонями в подоконник и глубоко вдохнул. Если начать копаться — станет только хуже. Я это знал. Лучше не трогать. Не анализировать. Просто переждать. Как синяк: поболит и пройдёт. Телефон на столе коротко завибрировал. Я замер. Несколько секунд просто смотрел на соседское дерево, шелестящее под ветром, будто если повернусь к телефону — он меня укусит. Сердце снова предательски ускорилось, и это уже нельзя было списать ни на какую усталость. Это был трепет. Непонятный. Раздражающий. Я разозлился. На себя. На эту реакцию. На то, что понял, от кого именно сообщение, ещё до того, как взял телефон в руки. Не сейчас. Мне не нужно это сейчас. Я не хотел открывать. Честно. Хотел оставить экран погасшим и сделать вид, что ничего не произошло. Но рука всё равно потянулась сама. Я даже не заметил, в какой момент сдался. Камиль: «Всё нормально?» Коротко. Ничего особенного. Ни намёка. Ни лишнего слова. И именно это добивало. Откинулся на кровать и уставился в потолок. В груди неприятно сжалось. Я пытался вернуть себе прежнее состояние — ровное, понятное, безопасное. Где я знаю, что делаю и что чувствую. Но что-то уже сдвинулось. Закрыл глаза и медленно выдохнул. Это ничего не значит. Я не буду отвечать. Не буду продолжать это общение. Повторял это себе снова и снова — упрямо, почти зло. Как будто от силы отрицания зависело существование этих эмоций. Но меня смущало другое: если мне так упорно приходится себя убеждать — значит, всё не так просто. Входная дверь громко хлопнула. Звук прокатился по дому, будто кто-то специально не стал её придерживать. Почти сразу послышались голоса — отца и Расула. Сначала приглушённые, обрывочные, потом всё громче и резче. Слова не разбирались, но по интонации было ясно: ничего хорошего там не происходит. Я вышел из комнаты, стараясь идти тихо. Любопытство тянуло сильнее здравого смысла. Интересно было жесть как. На лестнице уже сидели мама и сестра. Мама — на нижней ступеньке, с поджатыми ногами, сестра — чуть выше, облокотившись о перила. Обе напряжённые, будто слушали не разговор, а приговор. — Что он натворил? — шёпотом спросил я, опускаясь рядом. Мама резко повернулась и шикнула на меня, сестра повторила за ней, даже не глядя — чтобы не мешал. Я замолчал. Из кухни донёсся крик. Отец уже не сдерживался. — Позорник! — голос был резкий, надломленный. — Завтра весь город будет говорить о том, что сделал мой сын! Как я людям в глаза смотреть буду?! — Ничего я такого не делал… — пробормотал Расул. Его голос звучал глухо, почти жалко. — Как это — не делал?! — отец повысил голос ещё сильнее. — Если бы ты ничего не делал, мне бы сейчас не звонили и не рассказывали за тебя! Какой ты пример подаёшь своему брату?! Как тебе потом не стыдно перед сёстрами показаться?! — Я же ничего постыдного не сделал… Я защищался… — От кого?! — перебил его отец. — Парень в два раза меньше тебя! Без оружия! От чего ты защищался?! Повисла пауза. Тяжёлая, липкая. Я перевёл взгляд на маму. Она прикрыла рот ладонью и медленно покачивалась вперёд-назад, будто пыталась убаюкать саму себя. Сестра выглядела спокойнее — слишком спокойной. Она даже пару раз отвлеклась на телефон, словно происходящее её не касалось. Но я знал — это довольство. Она наслаждается тем, что Расула ругают. Мы с сестрами всегда этим наслаждались. — Машину я у тебя забираю, — холодно сказал отец. — Ключи на стол положи. — Пап, ну пожалуйста… — голос Расула дрогнул. — Я правда ничего осудительного не сделал. Он всё заслужил… — Молча! — рявкнул отец. Раздался звон ключей — резкий, металлический. Как точка в предложении. Глухой топот шагов стал приближаться. Мама и сестра будто по сигналу поднялись и разошлись по комнатам, стараясь не пересекаться ни с кем. Расул поднимался по лестнице, что-то бормоча себе под нос. Лицо злое, перекошенное. Когда он поравнялся со мной, я всё-таки решился. — Что случилось? Он бросил на меня быстрый, пренебрежительный взгляд. — Не лезь куда не надо, — процедил он и пнул меня ногой в голень, не сильно, но показательно. После этого исчез за дверью своей комнаты. Я остался сидеть, глядя на пустую лестницу. Чёрт, как же интересно, что произошло. Расул косячит часто — это факт. Но чтобы у него забрали машину… такое бывает крайне редко. Интерес к происходящему внутри меня только рос. Телефон в кармане завибрировал. Я дёрнулся, как от удара током, и тут же занервничал. Не хочу. Не хочу общаться. Не хочу отвечать. Экран светился коротким сообщением: «Почему молчишь?» Ебать. — Всё вкладываешь! — продолжал возмущаться отец с кухни, нарочно громко. — Всё отдаёшь! От себя уже ничего не осталось! Стараешься, чтобы нормальными людьми выросли, а они вот так благодарят! Вредители, а не дети! Меня передёрнуло. Слова отца будто были адресованы и мне. Как будто это я сейчас стою перед ним, а он отчитывает меня за всё то, что мелькает у меня в голове. За мысли, за слабость, за эту чертову путаницу внутри. Нет. Если это когда-нибудь станет известно — простой руганью дело не закончится. Меня, наверное, под персиковым деревом закопают. Как раз не очень растёт — хорошее удобрение будет. Я резко мотнул головой, отбрасывая эти мысли. Достал телефон. Открыл чат с Камилем. Несколько секунд смотрел на экран — будто надеялся, что сообщение исчезнет само. Потом нажал «заблокировать». Нахуй мне это всё. Мне не нужен этот контакт. Просто… у меня крыша едет.