Грани

Дом тонет в полумраке. Где-то на кухне тускло светятся лампы над печью, будто их включили не для уюта, а просто чтобы не потеряться в темноте. Уже половина одиннадцатого, но создаётся ощущение, что дома всё ещё никого нет. Камиль проходит на кухню, я иду за ним, стараясь не шуметь. В том же полумраке он включает чайник, рыщет по шкафам, достаёт кружку и пакетик чёрного чая. — Сахар? Лимон? — спрашивает, разрывая обертку. — Не нужно. Чайник закипает, резко щёлкает и замолкает. Он заваривает чай, протягивает кружку мне в руки — горячую, почти обжигающую — и коротко кивает, приказывая идти за ним. Мы поднимаемся в его комнату. Я плетусь следом, хлопаю глазами, стараясь хоть что-то разглядеть. По дороге Камиль даже не включает нигде свет от чего еще сложнее ориентироваться в пространстве. — Садись, пей, — он всё-таки щёлкает выключателем, когда мы заходим в комнату, и резкий свет ослепляет меня, — я сейчас вернусь. Дверь закрывается. Я остаюсь один. В этот раз комната убрана. Даже слишком. Всё расставлено идеально: вещи выложены по линеечке, медали не перекрывают друг друга, кубки блестят на полке так, будто их только что протёрли. Ни пылинки. От этого порядка становится неуютно, словно я здесь пятно. Я ставлю кружку на стол и невольно начинаю разглядывать медали. Их стало больше — как раз после последних соревнований. На столе аккуратной стопкой лежат книги. Беру верхнюю. «Норвежский лес». Популярная. Не ожидал, что ему интересно что-то подобное. На полях — записи карандашом. Почерк ужасный, разобрать почти невозможно. — Хочешь почитать? Голос раздаётся прямо за спиной. Я вздрагиваю, книга с глухим стуком падает на стол. Разворачиваюсь слишком резко, делая вид, будто и не трогал ничего. Будто он этого не видел. Камиль с трудом сдерживает смешок. — Не знал, куда мама спрятала аптечку, пришлось долго искать, — он ставит коробку на кровать и открывает, — надеюсь, не заскучал. Садись, пока твои раны не загноились. Я подчиняюсь, хотя внутри всё сжимается. Он копошится в аптечке, достаёт перекись, вату, бинты. Смачивает вату и тянется к моему лицу. — Я сам, — перебиваю и отворачиваюсь. Он лишь пожимает плечами, не спорит, протягивает вату. Я подхожу к зеркалу. Ебать. Лицо опухло. Щека пульсирует, будто живёт своей жизнью. Я знал, что будет отек, но не думал, что так быстро. Промакиваю ссадины. Перекись шипит, жжёт. Я морщусь — и слышу смешок сзади. В зеркале вижу, как он сидит на кровати и наблюдает за мной, не скрываясь. — Стоишь еле-еле. Чего ты стесняешься? Сядь, я помогу с лицом. Он прав. Стоять действительно больно, нога подкашивается в сторону больного бока. Я сдаюсь. Ладно. Ничего такого. Просто посижу. Я даже не буду на него смотреть. Возвращаюсь к кровати. Он смачивает новую вату, прикладывает к ссадинам. Давит сильнее, чем я. Щиплет так, что искры из глаз. — Не дави так. — Надо, чтобы перекись среагировала. Не будь такой неженкой. Я упрямо смотрю в сторону. Не на него. Изучаю ковёр, стены, потолок — что угодно, лишь бы не встречаться взглядом. Но всё равно чувствую, как лицо горит. Я краснею. Слишком сильно. Надеюсь, он не замечает этого на моём и без того красном от ссадин лице. Но он не отводит взгляд. Пальцами разворачивает мою голову, как удобно, внимательно осматривает каждую царапину. Пытаюсь отвлечься, думать о чём угодно, но всё летит к чертям, когда он берёт новую ватку и тянется к губам. Я рефлекторно вырываю её из его рук и смотрю на него так, будто он только что сделал что-то ужасное. Внутри всё вскипает. Сердце колотится. Я, кажется, уже не просто красный, а багровый. Пиздец. Абсолютный. Он смеётся. — Ты чего? — показывает на ватку, — у тебя губа тоже разбита. — Ничего страшного! — растерянно и ненамеренно слишком громко выпаливаю я. Отбираю ватку и сам прикладываю к губе. Болит, гадина. Но это даже хорошо — боль отвлекает от всего остального. Он прыскает смешком, будто я сказал что-то особенно забавное, и пожимает плечами. Снова лезет в аптечку, достаёт лейкопластырь, надрывает бинт уверенным движением. — Сними ветровку и подними футболку. Я смотрю на него, как баран на новые ворота. Держу ватку у губы и реально не понимаю — он сейчас серьёзно или издевается. Мозг запаздывает, слова до меня доходят не сразу. — Ты весь перекошенный ходишь, — спокойно добавляет он, — надо посмотреть, что у тебя там с боком. Я отрицательно мотаю головой. Слишком быстро, слишком резко. — Да не ломайся ты. Я же с добрыми намерениями. А вдруг там открытая рана? Я машинально бросаю взгляд на свой бок. — Или сам подними, — он делает паузу, — или я тебя раздену. Ебать. Нет. Не надо мне таких услуг. — Сам, — бурчу я. Стягиваю ветровку, поднимаю футболку. Руки почему-то становятся неловкими, движения — дергаными. Первым делом сам смотрю на бок. Сине-красный, разлитой, болезненный синяк без намёка на открытую рану. Просто хорошо зарядили локтем. — Видишь? Всё нормально, — говорю я и уже тянусь опустить футболку. Он не отвечает. Снова копошится в аптечке, достаёт какую-то мазь. — Ложись. Надо хотя бы помазать. — Я не лягу. — Мне неудобно будет сидя. — Дай я сам. — Какой ты упрямый, — вздыхает он, — я просто хочу помочь. — Но я не просил. — Это искренняя помощь, — он говорит чуть резче, чем раньше. — О ней не просят. Её молча принимают и благодарят. — Мне не нужна твоя искренняя помощь, — слова вылетают сами, я даже не успеваю их отфильтровать. — Зачем ты вообще решил мне её оказать? Он замолкает. Смотрит на меня странно. Не зло — скорее… внимательно. Потом уводит глаза, крутит тюбик мази в пальцах. Не отвечает. Тишина давит на мою мораль. Сразу становится неловко за свою резкость. Я тяжело выдыхаю. — Ладно, — сдаюсь я. Ложусь. Поднимаю футболку. Смотрю в потолок и концентрируюсь на нем так, будто там написаны очередные тестовые экзаменационные задания. Он снова становится собранным, почти отстранённым — как будто включает внутри себя режим первой медицинской помощи. Выдавливает мазь на ладони, растирает. Проводит по коже. Мазь холодная, жирная. Я рефлекторно дёргаюсь. Его руки — тёплые. Контраст сбивает дыхание. Он размазывает мазь аккуратно, уверенно, будто делал это сотни раз. Не давит, не причиняет боли. Наоборот — тепло постепенно разливается по боку. И это… приятно. Слишком. В груди всё сжимается от каждого его касания. Я жмурюсь, стараюсь сосредоточиться на чём угодно: на запахе мази, на шуме в ушах, на счёте вдохов. Бесполезно. Я ощущаю только его руки. Он заканчивает, прикладывает бинт, закрепляет лейкопластырем. — Пусть впитается. Всё, можешь вставать. Не хочу. Я даже глаза не открываю. Не хочу случайно наткнуться на отражение своего лица — я уверен, оно сейчас пылает. Футболку не опускаю. Просто лежу и не двигаюсь, будто если замру, то стану невидимым. Я чувствую его взгляд. Не вижу — но знаю. От этого становится ещё жарче. И вдруг — будто током прошибает. Его палец легонько, почти не касаясь, скользит по средней линии живота. Не надавливает — просто проводит, словно проверяет, на месте ли я вообще. Я рефлекторно втягиваю живот, будто пытаюсь отстраниться, но больше никак не двигаюсь. Щекотно. По коже табуном пробегают мурашки. Его рука полностью ложится мне на живот. Тёплая, уверенная. Он гладит кожу медленно, будто пробует на ощупь, привыкает. Задирает футболку выше, ладонь скользит к грудной клетке. Дыхание сбивается так резко, что я вынужден задержать его — просто чтобы не выдать себя каким-нибудь лишним, слишком громким звуком. Он проходит по коже ногтями. Не царапает — лишь слегка надавливает, оставляя после себя тянущее, щекочущее ощущение. Потом рука отлипает. Я с облегчением выдыхаю. Совсем немного. Но не успеваю расслабиться. Чувствую, как кровать прогибается, когда он меняет положение. Тело рядом становится ближе, тяжелее. Он нависает надо мной. Одну руку возвращает на живот, снова скользит вверх, под футболку, будто знает, куда именно тянуться. Свою ногу кладёт между моих. Касается внутренней поверхности бедра. Я дёргаюсь — резко, почти виновато. По коже снова проносится табун мурашек, наглых и совершенно неуместных. Его рука движется медленно, нежно, будто он боится спугнуть. Это пугает сильнее, чем если бы он действовал грубо. Он расслабляется, опускает своё тело на моё, утыкается лицом в шею и глубоко дышит. Я чувствую его дыхание — горячее, обжигающее. От этого хочется одновременно отпрянуть и прижаться ближе. Я не делаю ни того, ни другого. Просто замираю. Он прижимается пахом к моему бедру. Внизу живота приятно тянет, тепло разливается по телу, и я с ужасом понимаю, что возбуждение накрывает слишком быстро, слишком явно. Намеренно прижимает ногу к моей промежности — и всё, пиздец. Это уже не скрыть. Он легко цепляет кожу на шее зубами, чуть оттягивает. Я резко втягиваю воздух. Непривычно. Очень непривычно. И, чёрт возьми, очень хорошо. Каждое его движение отзывается внутри: от рук, неторопливо изучающих каждый сантиметр моего тела, до ног, намеренно сдавливающих в нужных местах. Кровь приливает к голове, мир плывёт, и появляется странное ощущение, будто я сейчас буквально загорюсь — от стыда, от напряжения, от того, насколько мне это нравится. Я замираю окончательно. Тело будто перестаёт слушаться, остаётся только ощущение — слишком острое и живое. Я понимаю, что если сейчас пошевелюсь, скажу хоть слово или просто выдохну не так, как надо, всё это либо оборвётся, либо перейдёт черту, к которой я совершенно не готов. Он будто чувствует это. Не торопится. Его движения замедляются ещё больше, становятся почти невесомыми. Лоб упирается мне в плечо, дыхание выравнивается, но всё ещё обжигает кожу. Ладонь на животе замирает — не убирает, но и не двигает, словно даёт мне время. Проверяет, не оттолкну ли. Я не отталкиваю. В груди странно ноет — не больно, а глухо, тревожно. Смешно: только что я кипел от ощущений, а теперь вдруг накрывает неловкость. Осознание близости. Осознание того, насколько это… реально. Он слишком близко. Его вес, тепло, дыхание — всё это не фантазия и не случайность. Он не останавливается. Движение становится чуть смелее — всё ещё простое, почти невинное, но от этого только хуже. Он трётся о мою ногу, будто случайно, будто не придаёт значения тому, что делает. И именно в этом абсурде всё и ломается: ничего откровенного, ничего прямого — а ощущения такие, что у меня темнеет в глазах от происходящего. Я глубоко дышу, стараясь привести мысли в порядок. Получается плохо. Каждое его движение сбивает этот хрупкий ритм. Я почти успеваю взять себя в руки — и тут он снова двигается. Аккуратно. И в таком идеальном направлении. С губ срывается тихий, предательский звук. Я даже не сразу понимаю, что это был стон. Он смеётся — негромко, довольно. За этим следует лёгкий укус в плечо, больше дразнящий, чем болезненный. Это добивает. Делать вид, что я просто лежу здесь случайно, больше не выходит. Я больше не наблюдатель. Рука сама тянется к его волосам. Пальцы сжимаются, притягивают ближе — движение резкое, неуверенное, но честное. Я понимаю, что этим окончательно выдаю себя. Он воспринимает это именно так, как я и боюсь… и как где-то глубоко внутри хочу. Движения ускоряются. Контакт становится плотнее, ощутимее. Я больше не пытаюсь дышать ровно — смысла нет. Воздух вырывается рывками, вместе с тихими, сдавленными звуками, которые я уже не контролирую. Слышу и его учащенное дыхание ртом. Он сжимает мой бок сильнее, делает еще пару резких, рванных движений, зажимает зубами кожу на плече, глубоко выдыхает и замедляется, но не останавливается. Бля, он только что кончил? От этой мысли все внутри будто перекрутилось и разгорелось по новой. Я прижался к нему еще сильнее. Сжал футболку на его спине, волосы на голове. Каждый его выдох в мою шею грел кожу и повышал градус моего возбуждения. Все бля, я больше так не могу. Уже сам начинаю прижиматься пахом к его ноге. Ткань одежды трется о стояк, вызывает неприятные и в то же время такие противоречивые ощущения. И хватает пары секунд, чтобы я судорожно вжался в его тело с громким тяжелым выдохом, ощущая прилив невероятного удовольствия. Тело тут же расслабляется. В голове пусто. Остаётся только ощущение тепла, чужого присутствия и того, как быстро я потерял над собой контроль — и как странно мне совсем не хочется его возвращать. Ещё пару минут я держу его так, будто если отпущу — сразу рухну обратно в реальность, и всё осознание разом сломает мне голову. Будто это хрупкое состояние держится только на моих пальцах, вцепившихся в его волосы. Он, кажется, чувствует это. Не спешит отстраняться. Не пытается взять больше. Просто остаётся. Лежит и касается губами шеи — осторожно, будто проверяя, можно ли здесь остаться еще ненадолго. Не целует по-настоящему, скорее обозначает присутствие: короткие, тёплые касания, от которых по коже снова бегут мурашки. Я вздрагиваю каждый раз, но не отстраняюсь. Наоборот — чуть сильнее прижимаю его к себе, сам не до конца понимая, зачем. Тишину разрезает тихий стук в дверь. Мы оба вздрагиваем. Но он сильнее. Камиль резко замирает, будто его выдернули из другого мира. Я чувствую, как его тело напрягается, как дыхание сбивается снова, но уже не от ощущений, а от испуга. — Камиль?.. — голос из-за двери мягкий, почти шёпотом. — Ты дома? Он приподнимается, быстро, неловко. Смотрит на дверь, потом на меня. В глазах — паника, смешанная с чем-то вроде вины. Он проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть произошедшее. — Да, — отвечает он чуть громче, чем нужно. Потом, после короткой паузы, добавляет: — Я не один. Сердце у меня ухает куда-то вниз. Реальность накрывает мгновенно и безжалостно. Всё, что было секунду назад тёплым и тягучим, сжимается в плотный ком в груди. Я резко сажусь, натягиваю футболку, опускаю глаза. Становится невыносимо неловко — так, что хочется исчезнуть. — Ой… — за дверью заминка. — Я не знала. Мне просто нужно было спросить. — Всё нормально, мам, — он говорит уже спокойнее. Я встаю быстро. Голова немного кружится — не от боли, а от резкого обрыва. Камиль тянется было ко мне, будто хочет что-то сказать, остановить, но я уже хватаю ветровку. — Я пойду, — говорю тихо. Он кивает. Медленно. Не спорит. И от этого почему-то ещё тяжелее. Я выхожу из комнаты, стараясь не смотреть на него. В коридоре свет кажется ярче. Его мама стоит у двери, смотрит с лёгким удивлением, но без лишних вопросов. — Здравствуйте, — выдавливаю я и чувствую, как внутри всё сжимается. — Я уже ухожу. Спасибо. — Береги себя, — говорит она просто и тепло. — До свидания. Выхожу из дома, прикрывая за собой дверь. Холодный воздух ударяет в лицо, и только тогда я позволяю себе выдохнуть. На душе тяжело, будто совершил в их доме грязь и сбегаю с места преступления.