Грани

В голове пусто. Я не знаю, о чём сейчас думать, и, если честно, даже не хочу пытаться. После всего произошедшего будто наконец позволил себе расслабиться. И любая попытка начать анализировать происходящее кажется физически тяжёлой. Будто стоит только открыть эту дверь в голове — и всё, что я так старательно запирал внутри всю дорогу домой, всё, от чего пытался отвлекаться, считая шаги и смотря в темноту перед собой, просто вырвется наружу и накроет меня. А мыслей слишком много. Я специально не даю им приблизиться, потому что знаю, чем это закончится. Стоит только начать вспоминать, прокручивать всё заново, задавать себе вопросы, на которые я пока не хочу отвечать, — и всё: это хрупкое равновесие исчезнет. Сейчас мне нужно всего лишь вернуться домой. Но как? Как мне себя вести? Куда смотреть? Что говорить? Как вообще можно делать вид, будто ничего не произошло, когда внутри всё перевернулось настолько, что я сам себя не узнаю? Они ведь всё поймут. Не сразу. Может, даже не завтра. Но поймут. Я знаю отца. Знаю его характер и его взгляд. Знаю эту тяжесть, которая появляется в воздухе, когда он недоволен. Его рука никогда не была для меня просто наказанием — это было скорее напоминание о том, каким, по его мнению, я должен быть. И иногда его разочарованный взгляд пугает сильнее любого удара. А брат… Тут даже говорить не о чем. С ним вообще не нужны слова. Иногда достаточно одной паузы или одного изменения в голосе — и я уже понимаю, что будет весело. Я останавливаюсь у ворот и просто смотрю на дом. Вроде бы ничего особенного. Но сейчас почему-то кажется, будто между мной и этим домом появилась какая-то грань, через которую мне страшно переступить. Ноги не хотят двигаться дальше. Мне страшно. Пиздецки. Холод пробегает по спине. На лбу выступает пот, сердце бьётся где-то в горле, мешая нормально вдохнуть. Нужно просто зайти. Подняться к себе. Закрыть дверь. Переждать ночь. Ничего не объяснять. Ни с кем не пересекаться. В окнах кухни всё ещё горит свет. Значит, мама не спит. И если она не спит, обязательно меня увидит. Она всегда замечает, когда я прихожу позже обычного. Выходит спросить, где был, почему задержался, всё ли нормально. И самое ужасное — она никогда не спрашивает просто так. Она смотрит немного дольше, чем нужно, и слушает внимательнее. Замечает то, что я пытаюсь спрятать даже от себя. Слишком хорошо чувствует. Я могу отвечать коротко, улыбнуться, сказать, что всё нормально, но она всё равно поймёт. В голове снова всплывают обрывки произошедшего. Не какие-то конкретные моменты, которые можно разобрать и объяснить, а скорее ощущения, которые остались после. Его близость. Его руки. То спокойствие, которое я почувствовал рядом с ним, хотя ещё несколько минут до этого даже не мог представить, что вообще способен такое чувствовать. И от этого внутри становится тепло. Это пугает больше всего. То, что мне не хочется от этого отказываться. Сразу после этого тепла приходит другая мысль. Так нельзя. Не потому, что я сам к ней пришёл. Потому, что я слышал её слишком много раз. В разговорах людей, в чужих насмешках, в осуждении, в том, как все вокруг объясняли, что правильно, а что нет. Как будто существует какой-то чёткий список того, что человек может чувствовать, а чего не имеет права. И теперь я сам повторяю это внутри себя. Нельзя. Неправильно. От этих мыслей становится тяжело дышать. Потому что я уже не понимаю, чего именно боюсь больше. Того, что сделал что-то, за что меня будут осуждать. Или того, что часть меня впервые не хочет считать это ошибкой. Я не понимаю, где заканчивается мой собственный страх и начинается то, чего меня годами учили бояться. Где мои настоящие мысли, а где всё то, что я просто впитал от людей вокруг. И легче от этого не становится. Потому что страх никуда не уходит. Боюсь больше всего именно того, что где-то внутри меня есть часть, которая не воспринимает произошедшее как что-то ужасное, от чего нужно как можно быстрее избавиться. Ведь если бы мне было действительно противно, если бы я действительно хотел забыть, то всё было бы намного проще. Я захожу в дом максимально тихо, стараясь двигаться так, будто меня здесь вообще нет. Стараюсь обходить места, где обычно скрипят доски, задерживаю дыхание каждый раз, когда кажется, что какой-то звук оказался громче, чем должен был. Но дверь, как всегда, предательски выдаёт меня. Старые петли издают знакомый скрип, который в ночной тишине кажется оглушительным. Настолько громким, что мне на секунду кажется — его услышали все. Я замираю прямо в коридоре. Перестаю даже нормально дышать. Вслушиваюсь в темноту за спиной, ожидая, что сейчас кто-то выйдет или я услышу мамин голос, тяжёлые шаги отца, быстрый спуск сестры по лестнице. Но ничего не происходит. Дом остаётся таким же тихим. Только где-то далеко работает холодильник, а за окном слабо слышен шум машин. Все спят. Значит, мне всё ещё повезло. Я медленно поднимаюсь по лестнице, стараясь не задеть ни одной скрипучей ступеньки. Сердце всё ещё бьётся быстрее обычного, но теперь уже не потому, что я боюсь быть пойманным. Скорее потому, что я сам себя довёл до состояния, будто меня действительно вот-вот разоблачат. Хотя никто ничего не знает. Никто ничего не видел. Я сам создал эту панику в своей голове. И почти у самой комнаты дверь рядом тихо открывается. — Ты чего так поздно? Я вздрагиваю всем телом, будто меня поймали. Из комнаты выглядывает Амина. Сонная, с растрёпанными после сна волосами, в своей старой растянутой футболке. Она выглядит настолько спокойной, что от этого мне становится ещё более неловко. Потому что для неё это просто поздний вечер, обычный разговор с братом в коридоре. А для меня — ощущение, будто я стою посреди какого-то экзамена, к которому не готов. — Ты… — она прищуривается, внимательно рассматривая моё лицо. — Подрался? Я машинально касаюсь щеки. — Немного, — отвечаю я. Голос выходит тише и неувереннее, чем хотелось бы. Она выходит из комнаты и прислоняется плечом к дверному косяку. — Сильно болит? — Да нормально, — отвечаю быстро. Она чуть приподнимает брови, но не начинает допрашивать. — Из-за чего хоть? Я пожимаю плечами, стараясь сделать вид, что вопрос не имеет значения. — Да так. Фигня. Несколько секунд она просто смотрит на меня. Не сболтни лишнего. Молчи. Не нервничай слишком. Ты палишься. Блин, Амина, скажи уже что-нибудь! Почему ты так долго молчишь? — Ладно, — наконец-то говорит она уже мягче. — Тогда хотя бы лёд приложи. — Угу. Она уже берётся за дверь, но, перед тем как закрыть её, вдруг останавливается. — Будь с этим поаккуратнее. Я хмурюсь. — С чем? Амина закатывает глаза, будто я специально заставляю её объяснять очевидное, но не отвечает, а лишь закрывает дверь так же тихо, как открыла. Я ещё несколько секунд стою в коридоре, глядя на закрытую дверь. Она же про драку? Конечно, про драку. Ничего не знает. Не может знать. Мы нормально поговорили? Я нормально ответил? Не выдал себя? Я же не сказал ничего лишнего. Добравшись до своей комнаты, я закрываю дверь и несколько секунд просто стою, прижавшись к ней спиной. В комнате темно. Только слабый свет из коридора пробивается через щель под дверью и ложится тонкой полосой на пол. Всё выглядит так же, как всегда. Стол с разбросанными тетрадями, одежда на стуле, кровать, на которой я сплю каждую ночь. Ничего не изменилось. Я прохожу внутрь, сажусь на край кровати и несколько секунд просто смотрю перед собой. Через пару минут я ложусь, натягиваю одеяло, переворачиваюсь на бок, но тут же снова сажусь. Не могу. Всё раздражает. Слишком мягкая кровать. Слишком тихая комната. Даже собственное дыхание начинает бесить. Я провожу руками по лицу, осторожно задевая разбитую губу и щёку. Боль возвращает немного в реальность, но ненадолго. Потому что потом снова всплывает он. И всё то, что произошло. Воспоминания заставляют покраснеть от стыда. Я даже не хочу нормально формулировать это в голове. Как будто, если я назову всё своими словами, оно станет настоящим. Пока это просто какой-то странный вечер, какая-то ошибка, момент, который можно забыть. Но я прекрасно понимаю, что не забуду. И вот это пугает больше всего. Я привык, что всё в жизни можно объяснить. Есть причина — есть следствие. Есть правильное — есть неправильное. Всё понятно. А здесь ничего не понятно. Я знаю, что люди сказали бы об этом. Знаю, как смотрят на такие вещи. Знаю эти разговоры, эти насмешки, это презрение, которое появляется у людей, когда кто-то выходит за рамки того, что они считают нормальным. И самое ужасное — я даже не могу сказать, что не понимаю их. Потому что я сам сейчас сижу в своей комнате и смотрю на собственные мысли так, будто они принадлежат не мне. Как будто я должен их стыдиться. Как будто я сделал что-то такое, за что теперь нужно оправдываться. Но перед кем? Перед семьёй? Перед людьми, которых даже здесь нет? Перед самим собой? Я закрываю лицо руками и тихо смеюсь от раздражения. Блять. Я реально схожу с ума.

***

Под дневным светом лицо Саида выглядело ещё хуже, чем вечером. В темноте, когда всё произошло, казалось, что он отделался примерно так же, как мы с Ромой, но сейчас, при обычном школьном освещении, было видно — ему досталось намного сильнее. Синяки проступали ярче, разбитая губа припухла, а под глазом красовался такой фонарь, который весь район может осветить. Он уже с самого утра рассказывал всем, кто был готов слушать, каким опасным был вчерашний вечер, сколько людей он чуть ли не уложил и как вообще чудом остался жив. Рассказывал это с таким выражением лица, будто являлся главным героем какой-то уличной легенды, а не человеком, которого через несколько минут после начала драки пришлось оттаскивать, потому что он уже не мог стоять. Саид мог из обычного толчка сделать историю про смертельную битву, а из одного удачного попадания — рассказ о том, как он чуть не отправил противника в больницу. Поэтому верить всему, что он говорил, было опасно для психики. Из правды — процентов десять, максимум. Рома привычно сидел напротив, закинув ногу на ногу, и уже минут десять рассказывал нам о своей главной проблеме на сегодняшний день — однокласснице, которая каким-то образом умудрялась раздражать его одним своим существованием. Она просто разговаривала с ним, и, кажется, этого было достаточно. — Я не понимаю, почему она постоянно ко мне лезет, — возмущался Рома, размахивая руками. — Вот реально. Я сижу спокойно, никого не трогаю, никому не мешаю. И тут она приходит и начинает что-то рассказывать. — Ужас, — с абсолютно серьёзным лицом сказал Саид. — Представляю, как тебе тяжело. Наверное, каждый день просыпаешься и думаешь: «Боже, лишь бы сегодня она со мной не заговорила». — Именно, — уверенно кивнул Рома, даже не замечая сарказма. — Я реально устал! Я сидел рядом и слушал их привычную перепалку, чувствуя странное облегчение от того, что всё снова выглядело обычно. Те же разговоры. Те же шутки. Те же жалобы Ромы на всё подряд и попытки Саида сделать вид, что он самый опытный человек в вопросах отношений. Будто вчера не было этой драки. И… всего остального… — Я бы на твоём месте просто наслаждался вниманием девушки, — зевнув, произнёс Саид, откидываясь на спинку стула. Рома медленно повернул к нему голову и несколько секунд молча смотрел. — Тебе никто не даёт, поэтому даже обычное «привет» от девушки для тебя уже достижение, — усмехнулся он. Саид сразу выпрямился. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Да мне давали больше раз, чем ты дней живёшь на этой планете. Повисла короткая пауза. Мы с Ромой переглянулись. А потом одновременно рассмеялись. Потому что даже от Саида слышать такую чушь было перебором. Он смотрел на нас с возмущением, будто действительно не понимал, почему ему не верят. — Чего вы ржёте? — Саид, — Рома вытер выступившие от смеха слёзы и покачал головой, — ты в своём пиздеже только не потеряйся. — Завидуете просто, — фыркнул он, махнув рукой. — Конечно, — кивнул я, всё ещё улыбаясь. — Твоему богатому опыту. — Вот именно. Он сказал это настолько серьёзно, что мы снова не выдержали. Саид демонстративно фыркнул, сделал вид, что смертельно оскорбился и, сложив руки на груди, отвернулся к окну. — Вот когда женюсь раньше вас обоих, тогда и посмотрим, кто тут пиздабол. — Ты сначала девушку найди, — хмыкнул Рома, не упуская возможности подколоть друга. — Желательно такую, после которой мы не будем ходить избитые. — Да иди ты. — Бегу. Они продолжили перебрасываться колкостями, перебивая друг друга и споря уже не столько ради победы, сколько по привычке. Мысли о вчерашней драке постепенно растворялись в этом бесконечном потоке шуток. Я почти перестал тревожиться. Почти. Потому что стоило голове хоть немного освободиться, как память тут же подкидывала те картинки, от которых я пытался избавиться всю ночь. Я машинально потёр ладонью шею. Показалось, будто кожа до сих пор помнила его дыхание. Блять. Почему эти ощущения не оставляют меня в покое? Я резко одёрнул руку и уставился в окно, стараясь переключиться хоть на что-нибудь. На людей во дворе, деревья, машины, медленно проезжающие мимо школы. На что угодно. Лишь бы снова не думать. — Эмир? Я вздрогнул. — А? Рома уже несколько секунд смотрел на меня. — Ты где летаешь? — Да нигде. Саид с подозрением прищурился. — Тебе вчера сильно по голове прилетело? Ты сегодня какой-то… тормозной. — Не выспался просто. — Всю ночь геройствовал, — ухмыльнулся Рома. В груди неприятно кольнуло. — Ага. Геройствовал. — Оно и видно, — усмехнулся Саид. — Я думал, только меня после драки так рубит. Я коротко кивнул, делая вид, что из колеи меня выводит только то, что меня вчера избили, а не бесконечный поток мыслей, постоянно взвешивающий все за и против. Получилось плохо. Я сам это чувствовал. Любой безобидный намёк моментально превращался в моей голове в подозрение. Будто все вокруг уже что-то знают, просто ещё не говорят об этом вслух. И то, когда меня раскусят, — лишь вопрос времени. Паранойя. Идиотская, необоснованная паранойя.