У Грейнджер есть свой тип женщин

Когда Пэнси той ночью засыпала в съёмной консульской квартире, пахнувшей плесенью и бюрократическим равнодушием, она не могла перестать видеть это. Гермиону Грейнджер, потрескивающую дикой силой, магию, живую в её коже, как молнию, пытающуюся вырваться наружу. Это была не та девушка, которую Пэнси помнила по Хогвартсу. Это была даже не героиня войны, хрупкая от праведности и долга. Это было нечто совершенно иное: древняя, первобытная сила, слишком огромная для имени. Даже сейчас она всё ещё видела мерцание рун на спине Грейнджер, чувствовала электрический заряд в воздухе, будто он вжёгся в её кровь. Это не был инстинкт поля боя. Это было не колдовство из учебников. Это была сила, построенная в одиночку, в изгнании. Никакого Министерства. Никаких наставников. Никаких аплодисментов. Просто Грейнджер, тишина и время. Она не просто выучила магию. Она перекроила её во что-то неузнаваемое. Яростное. Ошеломляющее. Это было похоже на то, как слышишь язык, который должен знать — но не можешь понять. А затем, мгновениями позже, она увидела Гермиону снова… опустошённую, безмолвную, её вели как сломанную куклу. Это преследовало её. Она столкнулась лицом к лицу с женщиной, которая только что разобралась с торговцами детьми без колебаний, которая разбила мир, чтобы спасти детей, а затем сломалась, тихо, там, где никто не должен был видеть. Её не приглашали в ту комнату. Настоятельница отвергла её без колебаний — спокойно, уверенно, будто знала, что Пэнси там не место. Может, так и было. Может, это была не просто защита. Может, это было недоверие. Но Пэнси видела. Она не ожидала, что почувствует что-то по этому поводу. Но теперь, лёжа на слишком жёстком диване в съёмной квартире с треснутым потолком и медленно капающим краном на кухне, она почувствовала то, чего не чувствовала годами. Любопытство. Настоящее любопытство. Не то праздное, которым развлекаются за сплетнями о моде или чужих ошибках. Это было острое, неудобное чувство, которое забиралось в грудь и отказывалось уходить. Её детство было представлением. Чистокровные манеры. Паркинсоновская гордость. Слизеринские интриги. Её единственная одобренная амбиция? Близость к власти. А её худшая ошибка? Мысль, что она может играть в игру во время войны. Она хотела быть на стороне победителей. Она всё ещё слышала это — свой собственный голос, прорезающий Большой Зал. «Кто-нибудь, схватите его!» За этим последовала тишина. Громкая. Безжалостная. Затем Грейнджер повернулась. Не в ярости. Даже не с презрением. Просто с неверием. Холодным. Ошеломлённым. Этот взгляд обжигал сильнее любого проклятия. Она никогда его не забывала. Это был момент, когда её история захлопнулась. Пэнси Паркинсон: Трусиха. Пособница. Злодейка второго плана. Это был конец её. Её история была рассказана. После войны она не осталась, чтобы встретиться лицом к лицу с шёпотом, взглядами, пятном. Она уехала, даже не извинившись. Она путешествовала по Европе в кутюрных нарядах, целовалась с девушками и тратила время на вещи, которые были ей безразличны. Всегда смеясь. Всегда безупречная. Слегка потерянная. Но теперь… Теперь она не могла перестать думать о Грейнджер. Не о той Грейнджер, которая была такой ебать-копать покровительственной на уроках, что невозможно было не высмеивать её. Даже не о той Грейнджер, которая помогла выиграть войну. Об этой Грейнджер. О той, у которой руны горели на спине, а слёзы, которые она отказывалась объяснять. Кран на кухне снова капнул. Громко. Назойливо. Пэнси застонала в подушку. — Мериновы яйца, я пытаюсь тут проработать своё эмоциональное разрушение. Она перевернулась на спину. Уставилась в потолок. Заклинание было сломано — но образ не исчез. Какую жизнь она прожила, чтобы стать такой? И какую боль она носила в одиночестве так долго, что даже спасение детей не могло её поднять? И почему… почему, во имя Цирцеи, её называют Сестрой? Слово легло странно. Не холодно, не сладко — нечто более древнее. Освящённое. Это заставило что-то сдвинуться в её груди. Проблеск зависти, возможно. Или страха. Какую жизнь нужно прожить, чтобы заслужить такое имя? Пэнси не знала. Но впервые за много лет ей захотелось узнать. И, возможно, только возможно, она наконец устала убегать. Ей некому было рассказать. Даже если бы она нарушила слово — разбила ту тишину, которую Настоятельница оставила звенеть в её костях, — кому бы она рассказала? Кто мог бы понять форму того, что она увидела? Каково это — быть свидетелем магии Грейнджер, было неописуемо. Такая боль не предназначена для того, чтобы её разделяли. А Пэнси — Пэнси никогда не была предназначена для того, чтобы нести либо то, либо другое. Она лежала неподвижно, дыша поверхностно. У неё не было права говорить об этом. Но, Цирцея, как же тяжело было молчать. Она закрыла глаза, позволяя звуку капающего крана раствориться в темноте. Завтра. Завтра она узнает, куда ведёт эта история. Потому что впервые за очень долгое время ей захотелось узнать, куда направляется и она сама. Примечания: Пэнси приехала в Бразилию за отвлечением. А получила Грейнджер — невыразимо изменившуюся и даже не пытающуюся ничего объяснить. Теперь она не может уснуть. Не может перестать думать. И уж точно не может вернуться к притворству, что ей не любопытно. В следующей главе: Ей нужны ответы. Или хотя бы слухи. Появляется Дафна Гринграсс — острая на язык, безупречно одетая и конституционно неспособная не совать нос в чужие дела. Пришло время расширить свою разведывательную операцию с помощью несанкционированных сплетен.