У Грейнджер есть свой тип женщин

Когда небо потемнело до кобальтового, Гермиона сидела, свернувшись калачиком на кровати с чашкой крепкого чая, уставившись на сложенный лист пергамента. Это был набросок, грубая копия магической печати, которую она мельком увидела в заметках о ритуале, которыми поделилась Имельда. Её сложность поражала: концентрические кольца слоистых защитных заклинаний, связывающие руны, адаптированные во что-то текучее, художественное. Это напомнило Гермионе о чём-то, что Дамблдор мог бы прошептать через загадку. И это было создано ведьмой по имени Виола. Она слышала это имя ещё дважды с момента получения приглашения. «Эта, — сказала сестра Магдалена, качая головой, — очарует кору мандрагоры». А другая сестра, едва старше студентки, покраснев, сказала: «Она сделала защитные чары весёлыми. И она пахнет янтарём и опасностью». Гермиона вежливо рассмеялась тогда, но слова задержались дольше, чем следовало. Теперь она поймала себя на том, что смотрит на набросок, гадая, какой ум мыслит такими заклинаниями. Какой человек может сделать защиту прекрасной. Она привыкла учиться у старых, у мудрых, у бережно почтительных. Все её сверстники в Англии казались принадлежащими к миру, в который она больше не могла войти, не с тех пор, как закончилась война. Она не могла говорить о коридорах, полных криков и огня. Не могла говорить о том, что значит потерять себя, спасая других. Может быть, Виола могла бы понять часть этого. Ровесница. Кто-то, кто не был древним. Кто-то, кто не смотрел бы на неё ни с благоговением, ни с сожалением. Кто-то блестящий, смелый и совершенно новый. Она поставила чай и вернулась к своему чемодану. Уставившись на серёжки, она заколебалась. Затем, спустя мгновение, сунула их в бархатный мешочек и положила внутрь. Жест готовности, даже если она ещё не знала, к чему. Но как только она закрыла чемодан, проблеск сомнения настиг её. Что, если эта Виола совсем не такая, как она себе представляет? Что, если она вся — очарование и никакого содержания? Или хуже: что, если она блестящая, добрая, и её легко восхищаться, и всё равно не сможет увидеть в Гермионе ничего, кроме её теней? Гермиона проглотила эту мысль. Она поедет. Она внесёт свой вклад. Она не будет питать надежд. И всё же, когда она погасила свет взмахом палочки, её взгляд задержался на шарфе, аккуратно сложенном в верхней части чемодана. И где-то глубоко под ношей, которую она всегда носила с собой, пропитанной войной, что-то в ней затрепетало, словно любопытство. Словно надежда. Примечания: Гермиона пакует легкий багаж: один чемодан, одну душу, пропитанную войной, и глубоко подозрительное количество эмоциональных подавлений. Она определённо не думает о Виоле. Она просто… случайно положила серёжки. И, может быть, шарф. Для защиты. Разумеется. Спасибо за чтение! Дальше будет интересно.