У Грейнджер есть свой тип женщин

Преподавательская пахла песочным печеньем и чуть влажной шерстяной одеждой. Тот самый запах, который обещает уют, а не конфликт. Гермиона сидела у камина с остывающей чашкой чая в ладонях, слушая шелест пергамента и звон жестяных коробок с печеньем, когда преподаватели собирались на еженедельное совещание. Дождь тихо стучал в окна. Трещал огонь. И всё же даже среди этого домашнего спокойствия в воздухе чувствовалось лёгкое напряжение, будто сам замок готовился к чему-то. Это, как сухо заметила Минерва, были последние выходные в Хогсмиде в этом году. — Давайте начнём, — сказала МакГонагалл, встав с привычной властностью и держа в руках свиток пергамента, на который она так ни разу и не взглянула. — Первый пункт: бдительность перед Хогсмидом. Как большинство из вас знает, этот последний визит в году обычно соперничает с Днём святого Валентина по количеству гормональных выходок. По комнате прокатился смех. Гермиона спрятала улыбку за чашкой. — Некоторые ученики попытаются совершить романтические признания при луне. Другие займутся тем, что они называют «тактическим флиртом через совместное сливочное пиво». И многие, неизбежно, будут целоваться за каким-нибудь бедным фамильным гобеленом. — Она бросила острый взгляд в потолок. — Когда вы их поймаете — а вы поймаете, и в пугающих количествах, — отправляйте их обратно в спальни в разные стороны. Иначе вы только обеспечите им возможность продолжить романтические приключения на один коридор дальше. — Сопровождайте их, — услужливо пробормотала Пэнси. — Сопровождайте целующихся. Очень романтично. — Именно, — сказала МакГонагалл, не сбиваясь. — Сопровождайте своих целующихся. Лайра Фэйрберн, развалившаяся на подлокотнике кресла, словно ожившая картина, мечтательно вздохнула. — О, быть молодым и в похоти. Клавдий Хайком, сидевший чопорно рядом с Малсибером, сложил пальцы домиком. — Настоящая проблема — культурная. Мы наблюдаем разрушение традиционных иерархий ухаживания, которые когда-то направляли магическую молодёжь с дисциплиной и сдержанностью. Гермиона напряглась. Малсибер издал одобрительный короткий звук. — Именно. Без правильных ценностей вседозволенность выходит из-под контроля. Это… прискорбно. Гермиона взглянула на Пэнси, которая смотрела на этих двоих с тем же выражением, которое обычно приберегают для особенно уродливой картины. — Это одна из интерпретаций, — сказала Пэнси гладко, как стекло. — Или, возможно, им просто по пятнадцать. Мир горит. А поцелуи — хорошее отвлечение. Хайком нахмурился. Пэнси продолжила: — Что касается ваших драгоценных иерархий… я помню, как они выглядели. Они говорили таким девочкам, как я, перед кем преклонять колени, затем за кого выходить замуж, а когда поднялся Волдеморт — перед кем снова преклонять колени. Тишина. Хайтауэр фыркнул. — Грубо. Взгляд Пэнси метнулся к нему. — Согласна, Хайтауэр. Продавать своих дочерей — крайне грубо. Именно поэтому я указала тебе на твоё восхваление принудительного послушания, замаскированного под традицию. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она посмотрела на Пэнси внимательнее — на её неподвижность, на то, как легко её пальцы лежали на чашке, будто она могла разрушить всю комнату одним движением. И непроизвольно всплыло воспоминание: Пэнси в четырнадцать. Насмешливая, ухоженная, с безупречными косами. Вечно увивающаяся за Драко, вечно изображающая контроль. И всё же Гермиона помнила, как однажды увидела её одну в библиотеке — плечи сгорблены, пальцы скользят по странице, которую она так и не перевернула. Она не знала, что тогда об этом думать. Не была уверена, что знает сейчас. Иона Селвин смотрела в пол, челюсть сжата. Рядом с ней Лайра наклонилась и прошептала: — Она никогда не пропускает дерьмо мимо ушей. Это очень захватывающе. Кестрел Дорн, через всю комнату, смотрел на Пэнси прищуренными глазами и едва заметным восхищением, будто каталогизировал её — добавляя новое заклинание в свой личный гримуар. У Гермионы скрутило живот. Неожиданное благоговение и что-то более острое под ним. — Двигаемся дальше, — сказала МакГонагалл после паузы. — Нам понадобятся дополнительные патрули из преподавателей и старост в субботу. Добровольцы? — Я поговорю с Редмур, — предложила Гермиона. — Она будет знать, кто согласится. — Я поговорю с Ишей, — легко сказала Пэнси. — Она скоординирует слизеринских старост. Минерва моргнула. — Гринграсс? Она всего лишь шестикурсница. — И чрезвычайно способная, — ответила Пэнси. — Я готовлю её на Старосту Школы. Гермиона нахмурилась. — Это… преждевременно, не так ли? Мы не назначаем Старост Школы по протекции. — Это не протекция, — сказала Пэнси, её голос похолодел. — Это продвижение. И не притворяйся, что влияние не имеет значения. Я уверена, оно имело значение, когда выбирали Редмур и Одейра. Гермиона выпрямилась. — Тасмин и Элиас заслужили свои посты. Через превосходство. Через эмпатию. — Я не спорю, — мягко сказала Пэнси. — Они блестящие. Но знаешь, когда в последний раз Старостой Школы была слизеринка? Гермиона заколебалась. — …Нет. — В тысяча девятьсот девяносто четвёртом, — сказала Пэнси. — Нам было четырнадцать. В комнате снова воцарилась тишина. — Мы никогда не выйдем за пределы войны, — продолжила Пэнси, — если Слизерину снова не позволят лидировать. Иша готова к этому. Я не буду рекомендовать Торна на пост Старосты Школы. Малсибер вздрогнул. — Торн из хорошей семьи. У него твёрдые моральные принципы ... Пэнси развернулась к нему. — Хорошей семьи? — Её голос зазвенел, острый, как боевое заклинание. — Ты имеешь в виду чистокровную семью, профессор Малсибер? В комнате повисло напряжение. Гермиона почувствовала, как её тело замерло. Это было не провокацией и не остроумием — это было чем-то совершенно иным. — Потому что я тоже из хорошей семьи, — сказала Пэнси, шагнув вперёд. —Респектабельной, чистокровной, благовоспитанной семьи. И когда мне было семнадцать, я встала в Большом зале и попыталась передать Гарри Поттера Волдеморту. У Гермионы перехватило дыхание. Она слишком хорошо помнила ту ночь: ледяной ужас, тошнотворное предательство. Она никогда, до этого момента, не представляла, чего стоило Пэнси нести это воспоминание. Лицо Малсибера застыло. Побледнело. — Я соглашалась на всё, — продолжила Пэнси, её голос становился громче. — Я сидела в тех классах, пока наших одноклассников пытали. Я молчала, пока учеников вытаскивали из кроватей. Потому что меня учили, что послушание — это добродетель. Что кровь определяет ценность. Пульс Гермионы стучал в ушах. Это было не признание. Это был удар скальпеля — безжалостный и точный. — Хочешь знать, к чему привели те моральные принципы? — спросила Пэнси, её руки слегка дрожали. — Они помогли мне стать трусихой. Тишина. Треснул огонь. Никто не пошевелился. Гермиона почувствовала, как это слово упало, как удар. Трусиха. Это было её слово для Пэнси, когда-то. Она никогда не думала, что оно станет и словом самой Пэнси. — Я никогда не допущу, чтобы это повторилось, — сказала Пэнси, её голос был низким и смертоносным. — Ни в этом замке. Ни под моей ответственностью. Лайра первой протянула руку, легко коснувшись пальцами плеча Пэнси. За ней последовала МакГонагалл — её рука легла на плечо Пэнси, твёрдая и безмолвная. Гермиона не могла говорить. Её горло сжалось от чего-то слишком запутанного, чтобы назвать. Это была не жалость. Не вина. Это было головокружительное узнавание человека, стоящего именно там, где они поклялись никогда больше не стоять, — и бросающего вызов всем остальным — подойти и встать рядом. Пэнси сглотнула. — Я поддерживаю Ишу, потому что она готова. Потому что она понимает, что лидерство не в том, чтобы нравиться. А в том, чтобы делать это несмотря ни на что. Я бросила ей вызов — доказать, что она может воспитать поколение слизеринцев. И она это сделала. Змеюки обожают её. Она это заслуживает. Пауза. — Простите, — тихо сказала Пэнси. — Мне нужно выйти. И вышла из комнаты. Мгновение прошло. Дверь щёлкнула, закрываясь. — Что ж, — мягко сказала МакГонагалл. — Давайте распределим коридоры. Гермиона сидела неподвижно, руки свободно лежали на коленях. Её мысли вернулись к Тасмин — такой точной и собранной, которая никогда не повышала голоса и всё же управляла комнатой. Затем к Ише Гринграсс, которая, если верить слухам, одним взглядом заставляла близняшек Колдуэлл замолкать. Возможно, Пэнси не ошиблась. Возможно, лидерство после войны требовало большего, чем хорошие оценки и сдержанность. Возможно, оно требовало зубов. Гермиона смотрела на дверь, её чай остывал рядом, забытый. Она не была уверена, что чувствует. Но её сердце… было тронуто. Примечания: Большое спасибо за чтение! Эта глава была эмоционально насыщенной — один из тех поворотных моментов, которые переосмысливают всё, что было до неё. Я всегда представляла, что послевоенный Хогвартс будет формироваться в равной степени теми, кто пытается искупить вину, и теми, кто пытается двигаться дальше. Это был момент Пэнси, чтобы провести эту черту. Далее: Гермиона решает, что пришло время присмотреться к кандидатке Пэнси на пост Старосты Школы. Действительно ли Иша Гринграсс достойна этой должности — или за поддержкой Пэнси стоит нечто более глубокое? Как всегда, комментарии, лайки и дикие теории приветствуются. 💚