У Грейнджер есть свой тип женщин

Замок был слишком тихим. Не по-настоящему — студенты всё ещё перешёптывались за каменными стенами, огонь в каминах мерцал, а где-то вдалеке Пивз, вероятно, пытался засунуть трубу в доспехи — но коридор впереди был неправильно-тихим. Будто сам воздух затаил дыхание. Гермиона шла на несколько шагов вперёд, палочка поднята, глаза рассеянные, но сосредоточенные. Не потерянные. Выслеживающие. Время от времени она наклоняла голову, как ястреб перед тем, как камнем упасть с неба. Пэнси следовала за ней, чёрное пальто развевалось, каблуки безжалостно стучали по камню. Её голос был низким и чётким, когда она взмахом пальцев отослала группу третьекурсников с дороги. — Вы. Уходите. Сейчас же. Мальчишки бросились прочь. Рон, отстав на несколько шагов, пробормотал: — Она отлично ладит с детьми. — Ещё бы, — ровно сказала Пэнси. — Именно поэтому змеюки не выцарапали тебе глаза раньше. Рон нахмурился, но продолжал идти. Гермиона даже не обернулась. — След истончается, — пробормотала она. — Но он цепляется за что-то. — Кровь и трусость, — сказала Пэнси почти неслышно. Внутри неё что-то нарастало. Это тлело с того момента, как она увидела кровь Ливии на полу. С тех пор, как дрожащие пальцы Элеоноры коснулись руки раненой подруги. С тех пор, как она ворвалась в свою гостиную и обнаружила, что ядовитый шёпот Малсибера вот-вот развяжет внутрифакультетскую войну. Она продолжала идти. Они завернули за угол у библиотечного флигеля, почти у Большого зала, когда Гермиона остановилась на полшага. Без предупреждения. Просто замерла. Затем развернулась. И пошла в другую сторону. Пэнси развернулась без вопросов, сапоги скрежетнули по камню. Рон издал короткий вскрик, когда бросился следом. — Ладно, — пробормотал он. — Всё нормально. Всё точно нормально. Обычные дела Грейнджер. Гермиона не заговорила. Её палочка теперь слабо светилась, будто откликаясь на нить, которую видела только она. Она дышала иначе — медленнее, поверхностнее. Настраиваясь на что-то невидимое. У Пэнси волосы на руках встали дыбом. Это была не просто магия. Это была Грейнджер, двигающаяся, как стрелка компаса, к чему-то гнилому. — Мы идём в Зал или…? — спросил Рон, бегом догоняя. Гермиона не ответила. Она снова остановилась, моргнула и резко свернула в узкий коридор, о существовании которого большинство студентов даже не догадывалось. Это было что-то хищное — безмолвное, точное, неизбежное. И Пэнси... Пэнси почувствовала, как её шаг сливается с шагом Гермионы, точно там, где ей и было место. Затем — Шаги. Тасмин Редмур вынырнула из-за угла, запыхавшаяся, но с прямой спиной, пергамент в одной руке, а значок старосты поблёскивал в свете факелов. — Профессор Паркинсон — директриса МакГонагалл послала меня... Пэнси не сбавила шага. — Редмур. С нами. Будешь свидетелем и записывать. — Профессор? — Ты же Староста Школы, не так ли? Тебе стоит это увидеть. Тасмин моргнула раз, затем выпрямила спину, как меч, выходящий из ножен. — Да, профессор. Она встала в строй позади них. И теперь их было четверо — каждый мрачный, тихий, движущийся как лезвие к сердцу чего-то гнилого. Впереди палочка Гермионы снова пульсировала. И Пэнси — ярость накалялась в груди с каждым шагом — прошептала себе: — Пусть это будет он. Пусть это будет тот ублюдок, которым я всегда знала, что он был. Коридор сужался. Свет факелов тускнел. Камни под ногами становились холоднее, будто помнили то, что лучше было похоронить. Гермиона снова замедлилась, палочка застыла в воздухе, мерцая чем-то слишком старым и слишком сырым, чтобы назвать. Пэнси едва дышала. — Там, — сказала Гермиона почти неслышно. Она подняла палочку выше. Воздух сгустился. Даже Рон замолчал. — Этот коридор зачарован, — пробормотала она. — Тонко. Но недавно. Кто-то не хотел, чтобы этот след задержался. Голос Пэнси был льдом. — Значит, они знали, что оставили его. Гермиона кивнула один раз. Затем повернула налево. Коридор резко свернул и упёрся в знакомую нишу — невзрачную дубовую дверь, укреплённую латунью и высокомерием. Кабинет Малсибера. Пэнси остановилась. Она уставилась на дверь так, будто та лично её оскорбила. Всё её тело окаменело. Она думала о том, как первокурсники съёживались, когда он проходил по коридорам. Как девочки вздрагивали, когда он смеялся. Как он заставлял комнаты замолкать, не повышая голоса — и каким-то образом жестокость всегда оставалась в рамках правдоподобного отрицания, никогда не превращаясь в доказательство. Как он отметал её замечания на совещаниях словами вроде «эмоционально» и «излишне поправляет», будто она не отстроила заново половину факультета из пепла. Как он никогда не утруждал себя скрывать, как смотрит свысока на неё, на Гермиону, на всех, кто не вписывался в его освящённое видение власти. Ей хотелось поджечь эту дверь. Позади неё Рон пробормотал: — Ты не думаешь, что он — не стал бы... — О, стал бы, — сказала Пэнси. Её голос не дрогнул. Палочка была в её руке. Гермиона не отводила взгляда от двери. — Он не один. Губы Пэнси растянулись в улыбке, которая не имела ничего общего с юмором. — Идеально. Гермиона взмахнула запястьем один раз. Дверь взорвалась внутрь. Без названия заклинания. Без эффектных жестов. Просто вспышка сырой, раскалённой силы. Древесина разлетелась в щепки. Магия взвыла. Пыль поднялась, как приговор. Пэнси шагнула сквозь оседающую пыль рядом с Гермионой, чёрное пальто взметнулось, палочка поднята. Они двинулись вместе — две королевы в унисон, одна — тёплый свет, другая — сжатая буря. Внутри четыре головы повернулись. Малсибер. Хайтауэр. Торн. Бёрк. Она вспомнила кровь Ливии на полу. Как легко это могла быть любая из её девочек. Как долго этот яд оставался безнаказанным. Они подняли взгляд от стаканов с огневиски, будто это был джентльменский клуб, а не заговорщицкий притон. Все замерли. Все они сражались за одно — сохранение версии Слизерина, где традиция означала накопленную власть, а не разделённую. Но только один вздрогнул так, будто знал, что расплата за его старый мир уже близка. Малсибер. И Пэнси — Цирцея, помоги ей — взревела. Это было не слово. Это был звук, вырванный откуда-то из глубины. Она бросилась вперёд, как пантера, выпущенная из клетки, палочка вспыхнула, каждая линия её тела была нацелена на удар. Малсибер побледнел, отшатнулся. Она перенаправила бросок Пэнси — лёгким касанием двух пальцев к её запястью. Не силой. Просто знанием. Одна точка контакта — и всё остановилось. — Не он, — сказала она. Затем указала. — Он. Бёрк. Комната раскололась. Торн в ужасе отступил на шаг. Хайтауэр забормотал что-то бессвязное. Малсибер не двинулся — возможно, не мог. А Бёрк? Бёрк запаниковал. — Это был не только я — он сказал — он сказал, что мы должны что-то сделать! Пока не стало слишком поздно! — Его голос сорвался. — Он сказал, что мы теряем всё! Он сказал... Он указал дрожащей рукой. Сначала на Малсибера. Затем на Хайтауэра. — Они сказали, что освящённые слизеринские традиции стирают! Что вся эта мягкость делает нас слабыми! Лицо Торна исказилось, больное от чего-то похожего на вину. — Да, но ребёнок, Бёрк? Одиннадцатилетняя девочка? — Она просто была — там! — закричал Бёрк. — Она всегда была с Грязнокровками... Грязь. Стена позади него взорвалась. Гермиона не пошевелила палочкой. Просто посмотрела на него. Тасмин резко вдохнула за их спинами. Рон тоже достал палочку — но никто не смотрел на него. — Скажи это слово ещё раз, — сказала Пэнси, голос мягкий и смертоносный, — и я покажу тебе, насколько реформированным стал Слизерин. Рот Бёрка открылся. Ни звука не вылетело. И в этот момент Гермиона сдвинулась — совсем чуть-чуть. Не намного. Но достаточно. Один вдох. Одно присутствие. Магия, застывшая на грани насилия. Они стояли плечом к плечу. Одна в ярости. Одна сосредоточенная. Вместе. Тасмин позади них смотрела так, будто видела, как история сворачивается сама в себя. Вот что такое лидерство, — сказала ей когда-то Пэнси. Теперь она понимала. Тишина была абсолютной. Не пустой — полной. Дрожащей. Напряжённой. Той тишиной, которая наступает только после того, как что-то ломается. Бёрк застыл, глаза широко раскрыты, рот всё ещё беззвучно шевелился. Хайтауэр выглядел так, будто постарел на двадцать лет за двадцать секунд. Малсибер слегка дрожал — его рука всё ещё сжимала край стола, костяшки побелели. А Торн ... Торн смотрел в пол, будто хотел провалиться сквозь него. Пэнси выдохнула. Не облегчение. Не удовлетворение. Что-то более тёмное. Где-то позади неё Рон пошевелился. Скрежет его ботинка громко разнёсся в напряжённой тишине. Его палочка всё ещё была поднята, но магия в комнате принадлежала не ему. Она давила только с двух сторон — тихой, безжалостной гениальности Гермионы Грейнджер и ярости Пэнси Паркинсон, заточенной и сдерживаемой. Гермиона наконец опустила руку. — Профессор Малсибер, — ровно сказала она, — вы останетесь здесь. Профессор Хайтауэр, вы проводите Бёрка прямо в кабинет директрисы. Он будет помещён под магический домашний арест до рассмотрения дела Попечительским советом. Хайтауэр открыл рот — возможно, чтобы возразить — но Гермиона уже повернулась к Бёрку, который вздрогнул от её взгляда, будто тот имел вес. — Если будете сопротивляться, — сказала она, — я лично прослежу, чтобы ваша палочка была переломана до заката. Её голос был мягким. Её магия — нет. Хайтауэр поднялся, нетвёрдо, и взял Бёрка за плечо. Тот дёрнулся, как загнанная крыса, затем обмяк в поражении. Никто не заговорил, когда дверь со скрипом открылась и закрылась, оставив только четверых. Малсибер. Торн. Пэнси. Гермиона. И Тасмин — всё ещё застывшая в дверях, пергамент в её руке дрожал. Гермиона повернулась к Торну — не жестоко, просто устало. — Тебе стоило сказать что-то. — Я не знал, — прошептал он. — Ты мог бы увидеть это, если бы смотрел. Рот Торна беззвучно шевелился мгновение. Затем он опустился обратно в своё кресло. Малсибер прочистил горло. — Если вы думаете, что это что-то доказывает... — Сядьте. Закройте рот. Он сел. Гермиона отвернулась первой. Она шагнула обратно через комнату, к Пэнси, её палочка наконец погасла. Только тогда — только когда всё закончилось — Пэнси поняла, как близка была к тому, чтобы сломаться. Её челюсть болела от напряжения. Рука с палочкой дрожала. Гермиона остановилась рядом с ней. Близко. Не касаясь. Просто… рядом. Их глаза встретились. И Пэнси, наконец, позволила себе почувствовать это. Воспоминание, незваное, всплыло: Гермиона в Бразилии, окружённая мужчинами с палочками и магией, спокойная, владеющая невозможной магией, как грёбаная богиня войны. Сцена, которую она не должна была видеть. Это была та же магия. Та же цель. Только теперь это были не дети в клетках. Это была их школа. Их девочки. Их будущее. И они сражались за него вместе. Она сглотнула. — Что ж, — сказала она, голос как треснувшее стекло, — это один из способов сделать грёбаное заявление. Губы Гермионы дрогнули — что-то между улыбкой и вздохом. — Ты хорошо справилась. — Пожалуйста, — сказала Пэнси. — Я была великолепна. — Была, — тихо признала Гермиона. — Мы обе были. Позади них Тасмин наконец пошевелилась. Один шаг вперёд, будто её ноги вспомнили, что могут её нести. Пергамент был скомкан в её руке. — Мисс Редмур, — сказала Гермиона, не оборачиваясь, — доложите директрисе. Расскажите ей, чему вы стали свидетелем. — Да, профессор, — прошептала Тасмин. Она замерла — лишь на мгновение, чтобы взглянуть на Пэнси. Её выражение было нечитаемым. Благоговейным. Немного испуганным. Затем она посмотрела на Гермиону. Её рука дрожала на пергаменте, но глаза — эти были твёрдыми. — Да, профессор, — сказала она снова. Затем повернулась и пошла, как человек, знающий, что его история только что изменилась. Снова тишина. Но на этот раз она казалась чистой. Будто пыль осела вокруг чего-то только что освящённого. Пэнси разжала пальцы. — Мне нужен чай, — пробормотала она. Гермиона наклонила голову. — Я думала об огневиски. Пэнси покосилась на неё. — Мерлин, помоги мне, Грейнджер… ты начинаешь говорить как я. Гермиона не улыбнулась. Но и не возразила. Они вышли бок о бок, не оглядываясь. И позади них старый мир трескался по швам — камни помнили, свет факелов мерцал, будто знал, что изменилось. Примечания: Эта глава — кульминация Акта II — и если она ощущается как поворотный момент, то потому что это так и есть. Не буду притворяться, что я тонка: я думаю, это может быть самая сильная глава фика на данный момент. Это момент, где магия, политика и личная история сталкиваются — громко. Конечно, только потому, что расплата настала, не значит, что пыль осела. В следующей главе гриффиндорцы попытаются осмыслить то, что только что произошло — и потерпят впечатляющий провал. Спасибо, как всегда, за чтение. Мы вот-вот перейдём в новый тип истории.