У Грейнджер есть свой тип женщин

Гермиона снова вошла в толпу — как человек, ступающий в шумную реку. Голоса, жара, круговорот разговоров — всё давило на неё. Слишком много. Слишком быстро. — Не могу поверить, что позволила Рону уговорить меня прийти, — пробормотала она. Голос низкий, сухой. — Один разговор — и я уже вымотана. Когда мы можем уйти? Джинни взяла её под руку, не отпуская. — Как только захочешь. Но сначала выпьем хотя бы по бокалу. Я не была в свете несколько месяцев. Гермиона вздохнула — но позволила увести себя к бару. За Джинни было легче следовать, чем спорить. Позади неё то, что случилось с Нарциссой, висело в воздухе, как марево. Не совсем реальное. Не совсем забытое. Никому не нужно знать, что было сказано. Или что это значило. Пока что. Они уже направлялись к бару, когда Драко Малфой возник рядом с лёгким кивком. — Туда же? — спросил он непринуждённо. — Не против, если присоединюсь? Джинни приподняла бровь. — Только если пообещаешь не поучать нас насчёт вин. Драко усмехнулся. — Даже не думал. Гермиона изучала его искоса. Острота, которую он когда-то носил как доспехи, смягчилась — всё ещё элегантный, всё ещё собранный, но теперь менее хрупкий. И в отличие от многих других сегодня вечером, он не смотрел на неё как на символ. Не героиня. Не угроза. Просто человек. Это было… странно успокаивающе. Джинни толкнула её плечом. — Ты снова делаешь своё отстранённое академическое лицо. Гермиона моргнула. — Делаю? — Только немного, — весело сказала Джинни. — Не волнуйся. Это одно из твоих самых сексуальных выражений. Прежде чем Гермиона успела ответить, перед ними остановился незнакомый мужчина в костюме — лет тридцати пяти, слизеринец по осанке, если не по значку. — Драко, — сказал мужчина, слегка запыхавшись. — Быстрое обновление по новой программе Паркинсон. Кажется, я нашёл места для двоих её шестикурсников. Должно быть утверждено на этой неделе. Лицо Драко засияло — тепло, искренне. — Это фантастика. Она будет в восторге. — Это меньшее, что я могу сделать. Мой племянник говорит, она лучший профессор в школе. Он горит желанием вернуться в Хогвартс. Джинни наклонилась и прошептала: — Ты в порядке, или твоё мировоззрение только что слегка треснуло? Мужчина повернулся, заметил Гермиону и покраснел. — Ой — простите, профессор. Никакого неуважения. Моему племяннику тринадцать — он, наверное, просто попал под влияние… всей этой атмосферы Паркинсон. Но он говорит, что её кружки — лучшее, что есть в Хогвартсе. Гермиона тепло улыбнулась. — Я не в обиде. Я рада, что он рад. Он облегчённо кивнул и растворился в толпе. Гермиона смотрела ему вслед, слегка ошеломлённая. Это звучало… обычно. Рефлекторно. Как десятки тихих шестерёнок, вращающихся под поверхностью. Как будто люди работали для Пэнси — не потому что должны, а потому что хотят. Потому что она делала это стоящим. Голос Джинни скользнул рядом: — Кто такая эта Пэнси Паркинсон? Гермиона рассмеялась. — Хороший вопрос, Джин. Они только добрались до бара, когда Гермиона наклонила голову, задумчиво. — Драко? — спросила она. — Что это за история с летними стажировками? Он заколебался. — Не уверен, что Пэнси хотела бы, чтобы я рассказывал. Джинни посмотрела на него искоса. — Не будь занудой, Драко. Я только начала относиться к тебе чуть лучше. Драко вздохнул, притворно обиженный. — Ладно. Она пытается найти стажировки для всех своих пятикурсников и старше. Говорит, это поможет им действительно заботиться об учёбе. Реальные ставки, вот такое. Гермиона моргнула. — Это… гениально. Драко кивнул. — Ага. Она уже давно использует Дафну, Блейза и меня, чтобы находить места, так как не может надолго покидать Хогвартс во время семестра. Но, кажется, сегодня она заключила пять сделок сама. Гермиона замерла. Она видела это теперь — насколько стратегичной стала Пэнси. Как сосредоточенной. Как щедрой на своё время, связи, усилия. Сколько тарелок она крутила — и как мало просила взамен. Это не должно было удивлять её. Но удивило. Их напитки прибыли как раз в тот момент, когда кто-то из Департамента международного магического сотрудничества поманил Драко. Он поморщился. — Долг зовёт, — пробормотал он и исчез в толпе. Гермиона осталась, держа напиток, но не прикасаясь к нему. Она просто постояла мгновение — тихо, устойчиво — чувствуя, как что-то меняется. Она рассеянно подняла бокал, затем замерла. Её отражение мерцало в джине — искажённое, разливающееся льдом. Она не выглядела как человек, которого только что хвалили. Она выглядела как человек, который изо всех сил старается ничего не чувствовать. Бокал был тёплым в её руке, хотя джин обжигал холодом, когда она глотала. Это не помогало. Не всё гениальное должно быть громким. Не всякой силе нужно объявлять о себе. Некоторые люди просто… делают. Джинни рядом толкнула её плечом. — Паркинсон как ответственный профессор — это реальный поворот? Гермиона не ответила сразу. Но она начала думать: должно ли это быть для неё новостью? Она видела, как её ученики смотрят на неё, будто она меняет их мир прямо на глазах. Бар теперь был тише, хотя ненамного. Гермиона осталась на месте, одной рукой всё ещё обхватывая бокал. Джинни снова появилась рядом с ней, как магнит, нашедший свой противоположный полюс. Они были на середине первого глотка, когда два молодых стажёра Министерства подошли совсем близко, на полуслове, почти вибрируя от восторга. — Паркинсон уничтожила министра Селвин, — громко прошептал один. — Разорвала в клочья, — подтвердил другой. — Я никогда не видел ничего подобного. Это было как наблюдать, как дракон разбирает пугало. Гермиона не повернулась — но навострила уши. Джинни толкнула её плечом. — Всё началось с того удара по Хайтауэру, — сказал первый стажёр. — Ну, Селвин назвала его своим любимым молодым мыслителем или что-то такое. — А Паркинсон разрезала его в лоскуты, — закончил второй. — Затем она сказала: «Восхищаться им — признак отсутствия вкуса». — Ой, — сказал первый, в восторге. — Министр выглядела так, будто ей в лицо запустили оглушающим. Джинни выразительно подняла брови. Гермиона сделала ещё один глоток. История набирала обороты. — Затем стало по-настоящему грязно, — сказал первый стажёр, понизив голос до заговорщического шёпота. — Министр заговорила о войне. Сказала что-то вроде: «Должно быть, приятно получить второй шанс в Хогвартсе после того, как ты пыталась выдать Поттера». Джинни замерла. Они с Гермионой обменялись коротким, напряжённым взглядом. Третий слушатель вмешался: — Ну… она не ошибается. Это была тёмная история. — Конечно, — сказал второй стажёр, — но дело в том, что министр никогда не теряет самообладания. Никогда. Ну… она потеряла его сегодня вечером. Она просто кипела. — И Паркинсон сдалась? — Нет. Просто стояла там, выглядя смертельно скучающей, пока Селвин скрежетала зубами. Гермиона моргнула. Тон снова изменился — теперь чистое благоговение. — Затем — затем — она смотрит на министра и говорит: «Если это ваша идея бросить тень, вам нужен лучший учитель». Третий слушатель издал звук, средний между фырканьем и смехом. «Надо мной семь лет насмехался Северус Снейп, а теперь я каждый день смотрю в глаза Золотой девочке». Джинни поперхнулась напитком. — Она назвала тебя! — прошипела она с восторгом. — Как своего финального босса?! Гермиона покраснела. Что-то скрутилось внутри неё — острое, горячее. Её пальцы сжали бокал. Она не дышала мгновение. Комната казалась меньше. Она вспомнила аббатство. Двор, окружённый монахинями. Застенчивый и полный надежды взгляд Пэнси, а затем — резкое отвержение Гермионы. Выражение лица Пэнси после того, как Гермиона разрезала её на части. Каково это, подумала она, работать рядом с тем, кто так жестоко тебя унизил? Что нужно, чтобы пережить это и снова смотреть… на неё… каждый день? — А затем, — благоговейно сказал первый стажёр, — она всё ещё не закончила. Она сказала: «Вы думаете, я вздрогну от приподнятой брови тётушки из общества, которая прячется за приличиями?» — Легенда, — сказал третий. — Она не назвала её министром. И это добило Селвин. — Она попыталась взять себя в руки, — сказал второй, — будто собиралась угрожать ей — но Паркинсон медленно оглядела комнату и сказала: «Я вижу в этой комнате восемь ведьм опаснее тебя. Когда прибудут Грейнджер и МакГонагалл, ты даже не попадёшь в первую десятку». Гермиона почувствовала, как слова упали, как заклинание — неожиданное и необратимое. Она пошевелилась — на полшага, на полвдоха — будто могла прервать их. Или уйти. Но история тянула её. Это была не просто бравада. Бросить вызов действующему министру — публично, жестоко, особенно с историей Пэнси — это могло дорого ей обойтись. И всё же — она не дрогнула. Ей хотелось услышать остальное. Это желание казалось опасным. И неоспоримым. Джинни издала восхищённый звук. — Это уже второй раз за вечер, когда тебя называют финальным боссом. Начинаю думать, она имела это в виду как вызов… или комплимент? Группа снова разразилась смехом. Кто-то изобразил ошеломлённое молчание министра с широко раскрытыми глазами и размахивающими руками. — Затем Паркинсон просто ушла, потому что она закончила с министром. Гермиона ничего не сказала. Бокал был тёплым в её руке, но она не заметила. В груди что-то ворочалось — тревожно, медленно, как камень, что становится рекой. Она не знала об этом. О бремени, которое несла Пэнси. Об ударах, которые она принимала стоя. О стыде, от которого она не бежала. Об огне, за который она не извинялась. И Гермиона — Гермиона смотрела на неё свысока. Годы назад. Месяцы назад. Возможно, даже две недели назад. Она не смотрела на неё свысока теперь. Но она держала её на расстоянии вытянутой руки. И каково это было, Пэнси? Стоять так близко к той, кто когда-то разрезала тебя на части, и ни разу не показать, что ты стыдишься своего прошлого — даже когда ты явно стыдишься. Это не высокомерие. Это храбрость. Она сжала губы. Что ещё я не увидела? Они были почти у выхода, когда Гермиона замедлилась. — Я выдохлась, — пробормотала она. — Мы можем уйти скоро? Джинни окинула взглядом толпу. — Стой здесь. Я заберу парней. Гермиона прислонилась к стене в более тихой нише, благодарная за полумрак и расстояние. Она не хотела подслушивать — но за углом два знакомых голоса приблизились. — Мне нужна твоя помощь, — сказала Иша Гринграсс. — Ты немного интенсивна для полуночи, — ответила Веспер Роул, её голос был расслабленным — пока не изменился. — Вообще-то… подожди. Ты видела Паркинсон раньше? — Что? — Кажется, — Веспер понизила голос. — Кажется, она плакала. У Гермионы упало сердце. Не от шока, а от узнавания. Иша: «Что? Где?» — Сразу после полуночи. В зале у гардеробной. Она исчезла, прежде чем я успела что-то сказать. Гермиона сильно моргнула, в груди открылась тошнотворная пустота. Пауза. Затем Иша заговорила, тише: — Да. Это имеет смысл. Ночь была тяжёлой. Веспер: «Что случилось?» — Я столкнулась с одной из тётушек Хаос-гоблинов, — ровно сказала Иша. — Она обвинила меня — и Паркинсон — в том, что мы манипулируем её племянницей. — Что?! — Голос Веспер стал резче. — А затем она сказала мне, что Паркинсон использует и меня. Это меня задело. Гермиона невольно подалась вперёд. Веспер, внезапно тихая: — Ты не думаешь, что это правда… правда? Пауза. — Нет, — твёрдо сказала Иша. — Это полная чушь. Гермиона медленно выдохнула. — Я видела, как она разобрала министра Селвин сегодня вечером, — продолжила Иша. — Селвин пыталась продать Хайтауэра как гения — Паркинсон разнесла весь аргумент в пяти предложениях. Веспер фыркнула. — Этот тип? Гений? — Она сказала мне позже, что миссис Блэк сказала ей быть более дипломатичной. — Фу. Это всё, что я слышу от своей семьи. — Именно. Но Паркинсон сказала, что мы не хотим работы, которая не даёт нам жить свободно. Что если Селвин не может это поддержать… она нам не нужна. Тишина. — Она такая яростная, — прошептала Веспер. — И сегодня вечером, — добавила Иша, — она сказала мне о стажировке, которую устроила для меня. Сказала, если я возненавижу её через неделю, прийти к ней, и она найдёт что-то лучше. Голос Веспер стал мягким. — Как это использование? Она что-то просила? — Нет, — просто сказала Иша. — Единственное, что она когда-либо просила, — чтобы я приглядывала за Гоблинами. Гермиона закрыла глаза. Тяжесть всего, чего она не видела, осела за рёбрами. Она пришла сегодня вечером, чтобы пережить прошлое. Вместо этого она увидела будущее, до которого ещё не знала, как дотянуться. Сформированное не властью или положением, а женщиной, которая отказывалась вздрагивать. И Гермиона, которая всегда гордилась тем, что видит ясно, не была уверена, как упустила нечто столь великолепное, происходящее прямо у неё на глазах. Эпилог главы – Она произнесла моё имя Гарри уже аппарировал Рона домой, бормоча, что их невероятно высокий и широкий друг не умеет пить и не должен даже пытаться танцевать. Джинни фыркнула, когда звук аппарации растаял вдали. — Он проснётся убеждённым, что изобрёл огневиски. Гермиона улыбнулась, тёплая и усталая. — Он всегда так делает. Джинни протянула руку, сжав предплечье Гермионы. — Спасибо, что пришла сегодня вечером. Я знаю, они показывают это странно, но… это много значило для парней, что ты пришла. Даже если мы не видели друг друга много. Гермиона кивнула. — Я рада, что пришла. Я почти что хорошо провела время. Джинни рассмеялась. — Высокая похвала. Пауза. Затем Джинни наклонила голову. — Прежде чем ты уйдёшь — ты не знаешь, всё ли в порядке с Нарциссой? Она казалась… необычно решительной, чтобы остаться с тобой наедине. Гермиона замерла. Она не ответила сразу. Когда заговорила, голос был тише. Тоньше. — Об этом трудно говорить, Джин. Даже с тобой. И я ненавижу это. Ненавижу, что я всё ещё чувствую вину за то, за что не должна. Джинни шагнула к ней без колебаний, обнимая её за плечи. — О, милая. Ты мне ничего не должна. Мне просто было любопытно. Главное — я обожала проводить с тобой время сегодня вечером. Гермиона ответила на объятие, затем отстранилась, с влажными глазами. — Это глупо. Иногда я даже не понимаю собственных эмоций. Джинни ждала. Гермиона отвела взгляд. — Нарцисса связалась со мной несколько лет назад, после того как прочитала одну из моих статей по теории заклинаний. Я жила во Франции. Она была недалеко. Её подруга была беременна — и рисковала потерять ребёнка. Джинни замерла. — Она подумала, что с некоторыми изменениями одно из заклинаний, о которых я писала, могло бы помочь. Я не была готова видеть кого-либо. Особенно её. Я почти сказала нет. Но нужда была очевидна. Поэтому… я поехала. Её голос дрогнул. — Я была развалиной, Джин. Я едва говорила. Я исчезала в туалете каждые несколько часов, чтобы поплакать. Думаю, я напугала домовиков. — Это звучит невероятно. — Это было многим. — Гермиона горько рассмеялась. — Я думала, что исцеляюсь. Тот визит доказал обратное. — Какой была Нарцисса? — Сначала официальной. Даже холодной. Но… — Гермиона пожала плечами, смущённо. — Было очевидно, что я не в порядке. И через несколько дней она перестала притворяться, что я в порядке. Она начала приносить мне чай. Спрашивать, нужны ли мне перерывы. Она никогда не говорила ничего доброго прямо. Но она оставалась со мной каждый раз, когда мне нужно было колдовать. Держала руку матери, когда я не могла. Горло Джинни сжалось. — Это помогло? — Да. Они обе выжили. Девочке только что исполнилось шесть. Гермиона заколебалась. — И… её назвали Гермионой. Джинни уставилась на неё. — Я не знала до сегодняшнего вечера, — мягко сказала Гермиона. — Нарцисса подождала, пока мы остались одни, чтобы сказать мне. Она сказала… они никогда не забыли, чего мне стоило прийти. Но это имело значение.