У Грейнджер есть свой тип женщин

Завтра ученикам предстояло вернуться в Хогвартс. Пэнси сидела одна в своём кабинете — прямая спина, перо наготове, сердце колотилось так, будто пыталось что-то доказать. Страница перед ней оставалась непоколебимо чистой. Она снова окунула перо в чернила, дала им собраться, растечься, устояться. И написала: «Профессор Грейнджер» — И остановилась. Пальцы крепче сжали древко пера. Рука дрогнула. «Профессор Грейнджер, — повторила она про себя, медленнее, намереннее. — Словно это могло прозвучать нейтрально. Словно она не провела всю ночь, прокручивая под разными углами эту улыбку, пропитанную льном. Словно она не замерла, когда Нарцисса, мать её, Малфой заправила прядь волос Гермионы за ухо, а Гермиона — подалась навстречу. Не отстранилась. Подалась навстречу». Она зажмурилась. Образ всё равно расцвёл за веками: алый шёлк Гермионы, декольте, достойное мифов; мягкий изгиб её губ в улыбке; ладонь, прижатая к бокалу; смех — мягкий, добрый — в ответ на слова Нарциссы. Грудную клетку сжало. Пэнси открыла глаза и написала: «Я хотела бы продолжить наш предыдущий разговор —» Нет. Бессмыслица — они вообще не разговаривали. Они вообще не разговаривали. Она зачеркнула предложение, слишком яростно, — перо порвало край пергамента. Напротив, на полке, стояла наполовину пустая бутылка Огневиски, поблёскивая в свете лампы, будто насмехаясь. Пэнси посмотрела на неё. Не всерьёз. Не совсем. Просто достаточно долго, чтобы вспомнить вкус, тепло, то, как когда-то это притупляло чувства. Она снова посмотрела на пергамент. «Дорогая Гермиона» — Нет. Абсолютно нет. Она зачеркнула и это. Медленный вдох. Вдох. Выдох. Она попробовала снова: «Профессор Грейнджер, Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Я —» Она остановилась. Гермиона, чуть склонив голову, смеётся над тем, что шепнула Нарцисса. Не отстраняется. Подаётся навстречу. Пэнси зажмурилась. Гермиона — спокойная, уверенная, окружённая людьми, которым с ней по пути. Гермиона, улыбающаяся так, словно имеет полное право быть обожаемой, — и получающая это обожание в ответ. Пэнси вцепилась в край стола. «О чём я только думала? — Что я могу догнать? Соперничать? У меня нет ни элегантности. Ни наследия. Ни лёгкости. Есть только стыд. И желание. И теперь я пытаюсь составить письмо женщине, которая никогда не захочет меня — которая, возможно, никогда меня и не любила — и каждое слово на вкус как дым». Письмо никогда не станет нейтральным. Никогда не станет деловым. Потому что каждое предложение будет преследовать один и тот же вопрос: «Видела ли ты меня когда-нибудь? Была ли я хоть на миг близка? Помнишь ли ты ту девочку, которой я была — ту, что попыталась выдать Поттера и заплатила за это всем?» Она уставилась на пергамент. Она ненавидела себя за эту хрупкость. За то, что улыбка разбила её на части. За то, что она вообще в чём-то нуждается. Но больше всего она ненавидела, что единственное, чего она хочет сейчас, — это то, чего она не заслуживает. И, возможно, никогда не заслужит. Строки на странице расплывались. Не расплылось только одно. В углу, едва заметное, осталось одно слово: Гермиона. Она судорожно выдохнула. Пергамент потеплел в руке. По краям пополз дым. Она уронила его. Дала сгореть. Примечания автора: Это глава в тишине — только Пэнси, пустая страница и всё, чего она не может сказать. Это не громкое признание и не откровение. Это тихое крушение: самообладания, контроля над повествованием, веры в то, что желание делает тебя достойным. Иногда письмо так и не пишется. Иногда молчание — и есть вся история. Завтра молчание нарушится. Ученики возвращаются, и деканы факультетов выступают вперёд, чтобы задать тон новому семестру. Но вся загвоздка в том, что все четверо задают его — каждый по-своему, и совершенно по-разному.