У Грейнджер есть свой тип женщин

Пэнси Паркинсон в третий раз перекладывала свой ящик с принадлежностями. Не по алфавиту. Не по назначению, частоте использования или типу заклинаний. Просто… иначе. Она взмахнула палочкой, раскладывая перья по цветам, а затем снова смешала их. Переставила чернильницы по прозрачности, потом по производителю, затем по тому, насколько ей нравился дизайн этикетки. Каждая новая версия давала ей иллюзию контроля — которая, разумеется, была ложью. Вздохнув, она вернулась к столу. Она покосилась на стопку студенческих эссе, которые должна была проверять. Четверокурсники. Протоколы безопасности по толщине котлов. Захватывающе. Одно сочинение начиналось с цитаты из работы Грейнджер и соавторов, опубликованной в «Журнале прикладной трансфигурационной химии». Ну конечно. Пэнси перевернула страницу, не читая дальше. Правда заключалась в том, что она не могла сосредоточиться. Не с тех пор, как учительская. Не с тех пор, как тот смех. Не с тех пор, как Грейнджер. Боги. Даже думать о её имени — всё равно что прикасаться к ушибу. Гермиона смеялась — по-настоящему смеялась — над тем, что говорила Пэнси, и этот звук что-то расколол в груди Пэнси. Звук, полный тепла и света, и чего-то пугающе похожего на радость. На мгновение они были в унисоне. Идеальный, нелепый ритм. Вся комната была захвачена водоворотом Луны, Ионы, Лайры и всей той хаотичной спирали, кем бы они ни были. И Грейнджер смотрела на неё так… будто она была не просто терпима. Будто она была забавной. Будто она была безопасной. Будто она имела значение. Пэнси тяжело опустилась на подлокотник дивана и уставилась на камин, который, к бешенству, даже не был зажжён. «Перестань быть дурой», — пробормотала она. В конце концов, ничего ведь не случилось. Они посмеялись. Они пережили свой первый ураган в стиле Луны вместе. И Гермиона, вероятно, вышла из комнаты и больше не думала о ней до конца дня. И всё же Пэнси чувствовала, как призрак того мгновения всё ещё липнет к её коже. Маленькая, удивлённая улыбка Гермионы. То, как она чуть наклонилась ближе, будто хотела услышать, что Пэнси скажет дальше. Она потратила годы, пытаясь стать респектабельной. Разумной. Полезной. Ещё дольше она притворялась, что ничего не хочет от Гермионы Грейнджер. И теперь всего одной общей шутки хватило, чтобы она почувствовала себя снова в том ночном клубе в Бразилии — недостойной, неважной, немного задыхающейся от близости. Пэнси вздохнула и откинула голову на стену. «Грейнджер нравятся женщины вроде Нарциссы, — прошептала она потолку. — Женщины, которые сияют сдержанностью. Женщины, за которыми не тянется шлейф катастроф». Не девушки с чересчур яркой подводкой и досье в ящике с пометкой «На случай запроса Министерства, профессионального краха или романтического помешательства». Искушение было очевидным — мысль о восхищении Грейнджер всегда была для неё своего рода наркотиком. Но эта версия — старше, тише, добрее и разрушительно красивой в той манере, которая приходит с выживанием, — эта версия была смертоносной. Пэнси набросила на колени плед, будто он мог изолировать её от собственных мыслей. Она должна проверять работы. Она должна заниматься чем угодно, кроме как зацикливаться на том, под каким именно углом звучал смех Гермионы, когда он предназначался ей. Но тишина в комнате лишь усиливала правду: Она не веселилась так много лет. И та часть её, которая всегда хотела слишком многого, снова начинала шевелиться. А значит, пришло время убрать эти чувства обратно в их маленькую коробочку с мягкими стенками. Она взяла перо. Подняла эссе. Прочитала первое предложение четыре раза, прежде чем сдаться и просто потереть глаза. И тут раздался стук. Три резких удара. Она замерла. Выругалась шёпотом. Взяла себя в руки. — Войдите, — позвала она. Дверь распахнулась. Лайра Фейрборн ворвалась так, будто её выстрелили из хлопушки с конфетти. — Ладно, — сказала она запыхавшись, щёки раскраснелись, мантии хаотично асимметричны. — Я знаю, что говорила, будто ничего не случилось. Я знаю, что говорила, что мы с Дафной просто были навеселе и ловили волну. Но кое-что случилось. Или не случилось. Что почему-то ещё хуже. Мне нужен женский совет, а все мои друзья — либо мужчины, либо Иона, а эта проблема явно не для Ионы. А ты… и эмоционально недоступна, и пугаешь, так что я подумала: идеально. Пэнси моргнула. — Что ж. Лестно. Лайра театрально рухнула в кресло напротив, поджав ноги под себя, словно сплетничающий гремлин. — Не будь самодовольной. Ты знаешь, что ты моя любимая слизеринка, или нет? Вот в чём вопрос! Пэнси потёрла виски. — Лайра— — Я в штопоре. Дай мне штопориться. — Она ткнула обвиняющим пальцем. — Это ты заставила меня пойти на ту вечеринку. Ты всучила мне маргариту размером с моё лицо. Ты видела её, Пэнси. Пэнси вздохнула. — Дафну. — Да, Дафну. Гринграсс. Мою новую созависимую волшебницу эмоциональной поддержки. Она начала загибать пальцы: — Она сказала, что хотела бы переспать с кем-то, кто выглядит как я. Она практически вызвала меня поцеловать её под омелой. Она — приоткрылась передо мной, Пэнси. Это была не дружеская грудь. Это была приглашающая грудь. Пэнси издала звук где-то между смехом и стоном. — Ну, я целовалась с людьми, — продолжила Лайра. — С мужчинами. В основном. Ну, пару раз с женщинами тоже, но, знаешь… поцелуи на вечеринках. Поцелуи от безысходности. Но это было как… нарушение законов физики. Будто я комета, а она планета, и мои молекулы забыли, что они британские, и переориентировались. Пэнси уставилась на неё. Лайра подняла руки, будто это всё объясняло. — И я не лесбиянка! Вероятно. Наверное. Я не знаю! Мне нравятся мужчины. Я просто… не помню, чтобы мне когда-нибудь хотелось забраться в чью-то мужскую ауру так сильно, как я хотела жить в подводке Дафны. Пэнси, невозмутимо: — По-моему, вполне натурально. — Правда?! — взвыла Лайра. — Кроме того, что я проснулась рядом с ней, и, клянусь Мерлином, мне не хотелось убегать. Мне хотелось… покрасить ей ногти и спросить, что она пьёт по утрам. Это вызвало у Пэнси настоящий фырк, что только подбодрило её. — Она свернулась калачиком рядом со мной, будто я была кинозвездой. Будто она была поэтом-викторианцем-геем, а я — причиной, по которой она никогда не сможет выйти замуж. Пэнси закрыла лицо рукой. — Ты утомляешь. — Я знаю! — Лайра вскинула руки в воздух. — Я хуже всех. Я просто… растеряна. И немного очарована. И ещё напугана, потому что мне кажется, что происходит что-то настоящее, и я не знаю, готова ли я. Повисла тишина. Затем, осторожно, Лайра спросила: — С тобой такое когда-нибудь случалось? Пэнси подняла взгляд. Её лицо было спокойным, холодным. — Да, — сказала она. Лайра моргнула. — Правда? Пэнси кивнула. — Думаю, у большинства людей есть такой момент. Кто-то, от кого мир наклоняется. Лайра впервые с того момента, как вошла в кабинет Пэнси, замедлилась, просто тихо глядя в пустоту. — Эта. Химия. Была. Как поэзия в горящем доме. Красивая. Разрушительная. И я почти уверена, что начала её случайно. Они обе молча сидели вместе, размышляя над тайнами человеческой связи. Лайра замолчала. Затем подалась вперёд и сказала удивительно мягким голосом, почти заворожённо, будто только что поняла что-то, что поразило её: — Знаешь, у кого, по-моему, такая же химия? Пэнси уже нахмурилась. — Нет. — Да. — Не надо. — У тебя, — сказала Лайра, безумно ухмыляясь, — и Грейнджер. Пэнси замерла. Лайра продолжила наступление: — Я серьёзно. Вы сегодня на учительском собрании перешучивались и хохотали, как лучшие подруги. Как, знаешь, магнитная перепалка. Вы зажигали друг друга. И когда она смеялась над твоей шуткой? Это было ненормально. Это было флиртом. Это было опасно интимно. Я видела. Улыбка Пэнси не дошла до глаз. — Твоя ситуация с Дафной заставляет тебя видеть то, чего нет, Лайра. — О, да ладно, — сказала Лайра, выпрямляясь. — У меня есть доказательства. — У меня есть границы. — У вас двоих есть флюиды. — У меня есть стакан огневиски, который я хотела бы выпить в покое. Спасибо за визит. Удачи с исследованием новых сексуальных горизонтов с Дафной. Лайра склонила голову. — Тебе кто-нибудь говорил, что когда ты уклоняешься с элегантностью, это выглядит ещё подозрительнее? Пэнси одарила её долгим, плоским взглядом. — Лайра. — Пэнси. Они уставились друг на друга. Что-то острое сверкнуло в тишине между ними. Пэнси отвернулась. С той же отработанной элегантностью она пересекла комнату к серванту и плеснула немного огневиски в свой стакан. Она поднесла его к губам, затем замерла. Жжение всегда напоминало ей о зимних каменных полах. О тишине, которая тяжестью ложилась на спину. Она поставила стакан нетронутым. — Не шути о вещах, которых ты не понимаешь. Лайра моргнула. Её рот открылся, затем снова закрылся. Она отвела взгляд на мгновение — затем снова посмотрела на неё. — Я не шутила. Пэнси повернулась обратно, держа стакан в руке. Её глаза были тёмными и нечитаемыми. — Это хуже, — сказала она тихо. — Потому что ты не знаешь, чего стоило добраться от того, где мы были, до того, где мы сейчас. Ты не можешь понять, что я сделала. Или что ей пришлось простить, просто чтобы сидеть напротив меня и притворяться, что мы коллеги. Она сказала это однажды. В аббатстве. При всех. И с тех пор — ничего. Ни напоминаний. Ни наказаний. Просто место за столом, будто Пэнси заслужила его. Будто она забыла. Или хуже — простила. — Это никогда не сможет выйти за пределы того, что есть сейчас, потому что она никогда не простит меня, и в большинстве дней, Лайра… я не думаю, что прощу себя. Лайра откинулась на спинку кресла, глаза широко раскрыты. — Я пришла поговорить о Дафне, — мягко сказала она. — А теперь, мне кажется, я просто хочу спросить, прежде чем уйти… есть ли что-нибудь или кто-нибудь, кого ты могла бы простить себе? Лайра ушла, задержавшись лишь на мгновение, чтобы коснуться губами её щеки сестринским поцелуем. В комнате снова стало тихо. Пэнси сначала не шевелилась. Просто стояла, пальцы сжаты вокруг стакана, который она так и не допила, глядя на дверь, будто та могла снова открыться. Но она не открылась. И это было нормально. Она медленно вернулась к столу, поставила огневиски, и взяла красное перо. Если Грейнджер хочет смеяться с ней на учительских собраниях — хорошо. Если хочет сидеть рядом, кивать и улыбаться безобидным шуткам? Хорошо. Пэнси может быть вежливой. Профессиональной. Даже любезной. Она не будет надеяться. Она не будет пытаться. Она не станет усложнять жизнь Гермионе Грейнджер ещё одной вещью, которую та не просила. Она будет держать дистанцию. Улыбаться, когда уместно. Иногда делиться целями. Избегать моментов, которые казались чем-то большим. И, может быть, если она будет очень хорошей — осторожной, доброй и ровно той версией себя, которую она оттачивала четыре года, — Гермиона никогда не узнает, сколько это всё ещё стоит. Она взяла следующее эссе и начала проверять. На этот раз она осилила первое предложение. Примечания: В этой главе Пэнси изо всех сил пытается не сорваться в штопор. Из-за Гермионы. Из-за одной общей шутки. Из-за возможности того, что радость — настоящая, взрослая радость — всё ещё может быть возможна, и что она может быть непростительной. К сожалению для неё, Лайра Фейрборн появляется в разгар кризиса, натыкается на опасную проницательную гипотезу и полностью игнорирует эмоциональные границы Пэнси. Некоторые правды произнесены вслух. Некоторые напитки остаются нетронутыми. И некоторые вещи — как прощение — труднее вынести, чем тишину. В следующей главе: Ливия Вейзи на задании. Иша Гринграсс пытается учиться. Только одна из них получит то, что хочет. (Это Ливия.)