У Грейнджер есть свой тип женщин

Гермиона сидела за своим столом в крыле трансфигурации — прямая спина, сложенные руки, перо неподвижно лежит рядом с дымящейся кружкой чая. Назначенное время — 19:00 — только что миновало. Она взглянула на дверь. Никого. Она поправила пергамент. Снова проверила часы. 19:05. Она постучала пером раз, другой. Затем остановилась. Покачала головой. Сделала медленный вдох. «Она просто опаздывает», — сказала Гермиона вслух — комнате, чаю, никому вообще. Она попыталась сосредоточиться на своих заметках. Верхний лист гласил: Совместный план – Паркинсон и Грейнджер. Её рука зависла, затем потянулась к перу. Она аккуратно зачеркнула общий заголовок и заменила его своим именем. Грейнджер. Перо врезалось глубже с каждым росчерком, когда она подчёркивала «Интеграция продвинутой магической теории» — трижды. Резко. Окончательно. Она снова проверила часы. 19:10. Паркинсон всё ещё не было. Её чай остыл. Она всё равно выпила его. Горечь осела во рту, как вызов. Вторая кружка — нетронутая, всё ещё парящая — стояла рядом, как вопрос, на который она не была готова ответить. Она резко встала, прошлась небольшим кругом по кабинету, затем снова села. Сложила уголки своего плана урока. Переложила перья. Выровняла каждую книгу на столе, даже те, что уже стояли ровно. Взмах палочки заострил углы пергамента так, что они могли бы разрезать воздух. Она снова взглянула на дверь. Всё ещё закрыта. «Она могла бы прислать сову, — пробормотала Гермиона. — Или — о, я не знаю — явиться». Она перелистала вторую стопку заметок, которые не нуждались в перелистывании. Её рука замерла на заметке на полях, написанной почерком Пэнси — небрежным, витиеватым, полным непочтительных колкостей. Она уставилась на неё. Будто та предала её. 19:15. Часы тикали теперь громче. Гермиона отодвинула стул с решительным скрежетом. Ножки зацепились за ковёр. Она дёрнула его, будто ковёр совершил государственную измену. Она не злилась. Она просто была… разочарована. В Паркинсон — да. Но больше — в себе. За то, что ожидала чего-то… от кого-то другого. Потому что, может быть, на этот раз всё будет иначе. Что Паркинсон говорила серьёзно. Что они наконец-то, робко, строили что-то вроде доверия. Вроде сотрудничества. Вроде… Она накинула мантию. «Непрофессионально», — сказала она — двери, часам, пустому месту напротив её стола. Её голос расколол тишину, как режущее проклятие. И с этим она вылетела из кабинета, мантия развевалась за ней, как дым. В вечерние часы коридоры были тихи — слишком тихи. Её сапоги стучали по камню громче с каждым шагом. Резче. Она не шла. Она двигалась. Целенаправленно. Остро. «Добрый вечер, профессор Грейнджер!» — окликнул четверокурсник-когтевранец, проходя мимо с приветственным взмахом. Гермиона выдавила натянутую улыбку. «Добрый вечер». Голос отрывистый, но вежливый. Шаг не замедлился. Она обогнула угол, и мысли догнали её ноги. Она могла бы прислать сообщение. Или перенести встречу. Или вообще не соглашаться на неё. Она ускорилась по следующему коридору. За эту неделю — пропустила учительское собрание в понедельник. Ушла с ужина во вторник рано. В среду буквально спряталась за книжным шкафом в библиотеке. Как студентка, уклоняющаяся от отработки. Только она профессор. Моя коллега. Моя— Моя… забавная рабочая знакомая. Она подождала, пока я пройду. Затем вышла через боковую дверь. «Профессор!» — окликнула юная гриффиндорка, подбегая. «У вас есть минутка? Я хотела спросить о—» «Не могу сейчас, прости», — сказала Гермиона, не сбавляя шага. И матч по квиддичу. Она видела Пэнси на трибунах. Мелькнул взгляд — Гермиона перехватила его. Улыбнулась. Едва заметно. Пэнси посмотрела прямо на неё. Затем отвернулась. Обогнула трибуны дальней дорогой. Села рядом с Трелони, из всех людей. Это даже не было убедительно. Просто — избегание. Чисто поставленное. И Гермиона притворилась, что не заметила. Притворилась, что не улыбнулась первой. Притворилась, что меня там не было. Эффективно. Безлично. Как расписание, которое она забыла обновить. Кулаки Гермионы сжались по бокам. Недопустимо. Даже элементарной профессиональной вежливости. Просто исчезла. Растворилась за тишиной и правдоподобными отговорками. Она достигла конца коридора, ведущего вниз к крылу подземелий, запах камня и зельеваренного дыма сгущался в воздухе. Её шаг замедлился — но лишь для того, чтобы приготовиться. Свет факелов здесь был тусклее, мерцал, будто что-то знал. Она даст Паркинсон шанс объясниться. Может быть, даже извиниться. А если нет? Тогда Мерлин ей поможет, потому что Гермиона Грейнджер собиралась поджечь дипломатические рабочие отношения. С точностью. И предвзятостью. Она остановилась у края последнего поворота, незамеченная, каменная стена холодила плечо. Голоса доносились из коридора — взволнованные, театральные и совершенно не подозревающие о зрителях. «Нет, Ливия. Ты не можешь приводить своего ручного хаффлпаффца». Бровь Гермионы взметнулась вверх. Она пока не выходила. «Могу и буду, — беспечно объявила Ливия Вейзи. — Ему нужно расширять горизонты. Ты думаешь, это случится в теплице, в окружении других хаффлпаффцев? Будь разумен, Блетчли». «Нет. Это только для слизеринцев. Профессор была категорична». Гермиона нахмурилась. Кружки? С каких пор Пэнси Паркинсон ведёт кружки? И почему она не слышала ни слова? «Подумай, Блетчли. Этот одинокий хаффлпаффец принадлежит мне. А за что известны хаффлпаффцы, Джастин?» Раздался маленький, нервный голосок: «За верность?» «Именно!» — прочирикала Ливия. «Своему факультету, а не слизеринцам», — пробормотал Блетчли. «Какую часть фразы этот хаффлпаффец принадлежит мне ты не понимаешь?» «Саму концепцию». Ливия вздохнула, будто объясняла магическую этику особенно тупой жабе. «Я верна Паркинсон. Джастин верен мне. Следовательно, — она сделала победный жест, — Джастин верен Паркинсон». Повисла секундная тишина. «Я назвала его Джастином, — торжественно сказала Ливия, — потому что он выглядел таким морально необременённым. И слегка растерянным». Джастин моргнул. «Подожди… кто такая Паркинсон?» Гермиона шагнула в поле зрения. «Прошу прощения. Что именно здесь происходит?» Все трое студентов замерли. Джастин слышимо сглотнул и сделал маленький шаг за спину Ливии. Ливия улыбнулась Гермионе с храбростью человека, блефующего с плохой картой — тридцать процентов обаяния, семьдесят процентов паники. «Просто три совершенно нормальных студента, — сладко сказала Ливия, — занимающиеся обычным внеурочным обогащением». Гермиона посмотрела на них всех. Внимательно. «Я уверена, что смогу распутать тайну… чего бы то ни было… напрямую с профессором Паркинсон». Ладзаро влез слишком быстро. «У профессора уже кто-то в кабинете, — сказал он. — Конфиденциальное дело. Лучше не прерывать». Из-за массивной дубовой двери донёсся громкий возглас. «Вот так! Хорьки снова побеждают!» Ладзаро поморщился, будто его ударили. Гермиона перевела взгляд на него, одна бровь изогнулась в безупречном недоверии. «Насколько конфиденциально, — холодно спросила она, — дело, которым занимается профессор Паркинсон?» «Профессор Паркинсон утешает очень печального третьекурсника, — храбро сказала Ливия, кивая, будто это была самая разумная ложь в мире. — Тихо. Наедине. А она иногда разрешает лучшим ученикам — вроде меня и Джастина — делать дополнительную работу в её кабинете во время её приёмных часов». Изнутри донёсся приглушённый крик. «Ты ничтожество, Ярроу! Как твой боевой хорёк! Давай ещё раз!» «Не слышу из-за того, что мой хорёк побеждает!» Ещё один крик. «Этот хорёк пялился на мою руку с палочкой!» Ярроу, надменно: «Не вини меня в том, что мой хорёк понимает стратегию». Гермиона медленно выдохнула через нос. Она повернулась к Блетчли. Её волосы начали слегка светиться, статическое электричество поднималось, крошечные искры мерцали на концах, как предупреждающие огни. «С дороги». Блетчли заколебался, его рука всё ещё лежала на двери. Затем он поймал взгляд в её глазах — тот, что сулил пламя, суд и конец света. Он отошёл в сторону со вздохом. Никакая сила на земле… никакие сомнительные алиби, никакие упрямые студенты, даже личная охрана Паркинсон — не могли остановить Гермиону Грейнджер от того, чтобы узнать, что происходит в этом кабинете. Она положила руку на дверь. За ней: хаос. Возгласы. Дикая энергия. Она открыла её. Примечания: Эта глава знаменует поворотный момент — не потому что что-то взрывается, а потому что Гермиона позволяет себе чего-то ожидать. А затем не получает этого. Да, она злится. Но она также любопытна. Уязвлена. И полна решимости понять, что именно происходит за этой дверью. Завтра: мы узнаем, что по ту сторону.