У Грейнджер есть свой тип женщин

Дверь открылась в мир, которого не должно было существовать. На мгновение Гермиона подумала, что её зачаровали — потому что подземелье простиралось перед ней в невозможных направлениях. Оно было не просто больше. Оно было страннее. Глубже. Наклонённым, будто замок изогнулся в новые формы, чтобы освободить место. Дело было не только в размере — дело было в наслоении. В переосмысленны Магию не добавили в это пространство. Её вплели в него — как нить в ткань, как мышцы на кости. В дальнем конце мерцала лесная иллюзия, похожая на теплицу, полную биолюминесцентных растений и магического тумана. Рядом с ней гудела боевая арена, окаймлённая рунами, окружённая ликующими первокурсниками и второкурсниками. В центре два зачарованных существа — одно, возможно, трансфигурированное из шляпной коробки — кружили друг вокруг друга, как настороженные гладиаторы. Чей-то голос прозвенел: «Он любовник, а не боец, Мелвин!» — и растворился в смехе. Слева огромный зачарованный шкаф развернулся, явив ряды сверкающих зелий — организованных, отсортированных по цвету, с надписями на латыни и в просторечии. У северной стены три котла равномерно булькали, пока младший студент балансировал на табурете, орудуя комично большой лопаткой. Шестикурсник наблюдал, давая советы — но не помогая — когда мальчик чуть не поскользнулся. В каждом углу: активность. Энергия. Радость. Студенты, развалившиеся на сотворённых подушках, рисовали магические диаграммы, спорили о логике заклинаний над незаконченными рунами, даже играли зачарованную музыку — Гермиона моргнула, когда перо начало битбоксить у стола с закусками. Это был хаос. Это было гениально. Гермиона стояла в дверях, забытая, невидимая. Как призрак в чужом сне. Резкий рывок за рукав. «Добро пожаловать в наше секретное королевство», — прошептала Ливия Вейзи рядом с ней, ухмыляясь, будто открыла бесценный секрет. Джастин, всё ещё рядом с ней, огляделся, широко раскрыв глаза. «Ничего себе». «Она всё это создала?» — пробормотала Гермиона. Ливия радостно кивнула. «Ага. Эта комната — краеугольный камень нашего плана по завоеванию магического мира». Она рассмеялась — высоко, театрально — затем добавила с ухмылкой: «С учебными группами и гордостью за факультет, разумеется». Она не могла смеяться. Пока нет. Это не было шуткой. Это было слишком много. Слишком продуманно. Умно, да. Но глубже. Построено на благоговении. Она почувствовала это в груди. Ту внезапную, мерцающую неподвижность — ту, что приходит вслед за открытием. Леса под безумием — осознанность — были повсюду. Старшие студенты наставляли с лёгкостью. Префекты моделировали обратную связь с непочтительным остроумием и неожиданной добротой. Магический свиток обновлял очередь проектов в реальном времени. Над каждой варочной станцией висели рукописные таблички с подсказками вроде: Сегодня я узнал(а)... И они были здесь. Все они. В 8 вечера. В субботу. Делали дополнительную школьную работу. Вместе. Никаких правил. Никакой награды. Просто желание понять. Это была утопия. Поддерживающая. Любопытная. Радостно строгая. Это чувствовалось как мечта о школе, которую она когда-то воображала — и никогда не находила. И каким-то образом — она не знала. Никто ей не сказал. Никто в ней не нуждался. Её даже не спросили. Горло сжалось. Она снова окинула взглядом комнату — дети шутят, трансфигурируют, помогают друг другу совершенствоваться. Как долго это росло под её ногами? И как она могла это пропустить? Её взгляд снова упал на угол с котлами. Третьекурсник поскользнулся. Его наставник-шестикурсник отвернулся, чтобы посмеяться над чем-то через комнату. Гермиона двинулась, не успев подумать. «Осторожно», — сказала она, добравшись до мальчика как раз вовремя, чтобы удержать его табурет. Он вздрогнул — широко раскрытые глаза, палочка зажата в одной руке, мокрая от пота лопатка в другой. «Я—простите, профессор Грейнджер. Я следил за температурой». «У тебя хорошо получается», — мягко сказала она. «Но сейчас тебе понадобится половник — не лопатка — и кто-то, чтобы стабилизировать основу». Шестикурсник рядом с ним обернулся, смущённый. «Да, профессор. Я не подумал—» Гермиона покачала головой. «Ты наблюдал. Просто не с того ракурса». Она выдержала паузу. «Пять баллов за инициативу». «Да, мэм», — хором ответили они, явно ошеломлённые похвалой. Гермиона задержалась на мгновение. Котёл мальчика успокоился — его поверхность была спокойной, зелье внутри гудело от контролируемого жара. Неплохо. Не случайно. Выучено. По комнате студенты двигались так, будто принадлежали этому месту: развалившись на подушках, рисуя мелом диаграммы сквозь смех, обмениваясь советами с небрежным авторитетом. Гермиона позволила взгляду скользить — не чтобы оценивать, а чтобы наблюдать. Она не была центром этого. Она даже не была нужна. Это работало. Не только заклинания — но и леса радости и строгости, на которых они стояли. Она не помнила, чтобы школа когда-либо чувствовалась так. Даже близко. Позади неё голос Ливии вплыл, как ветерок из более нелепого измерения. «Там сзади происходит настоящая магия», — прошептала она Джастину, таща его в углублённую нишу класса. «Мы изобретаем более сильную форму Феликс Фелицис!» «Ничего себе», — выдохнул Джастин. «А что это?» Ливия усмехнулась, хитрая и гордая. «Одна из наших многих секретных сил. С галлонами этого добра, которое мы накопили, мы можем стать… супер-удачливыми. Попробуйте остановить это, Министерство!» Гермиона последовала за ними, не совсем устойчиво. Пространство, спрятанное за котлами, было преображено — явно спроектировано как экспериментальный закуток. Трое старших слизеринцев стояли плечом к плечу, нахмурив брови, их тела были наклонены к кипящим котлам и зачарованным доскам, исписанным таинственными символами, модифицированными рецептами и цветными магическими матрицами риска. Над ними мерцал зачарованный знак: Испытания Феликс Фелицис. Два котла парили синхронно — один с золотыми искрами, другой переливался между фиолетовым и синим. Схемы заклинаний висели в воздухе, аннотированные плавающими таймерами и светящимися показателями эффективности. Один студент пробормотал: «Если мы увеличим соотношение муртлапа, временное окно эффекта может расшириться». «Не без дестабилизации реакции», — сказал другой, расхаживая. «Нам нужна заземляющая основа. Дититам или толчёный рог?» «Слишком лекарственно», — сказал первый. «Но пепел саламандры может компенсировать. Запиши — мы проверим это на следующем цикле». Третий уже лихорадочно писал на свитке, подписывая его как Вариант D. Его диаграммы включали фазовые часы, дуги химических потоков и— У Гермионы перехватило дыхание. Заметка на полях. Резким, безошибочным почерком. Северус Снейп. Чернила сухие. Линии точные. Как голос, эхом разносящийся по пергаменту. Её рука инстинктивно потянулась к свитку. Студент заметил. «О—профессор Грейнджер! Простите, я не хотел загородить скамью». Она не ответила сразу. Они варили Феликс Фелицис. Без санкции. И всё же— Техника была безупречной. Запах был безошибочным. Всё в этой установке — флаконы, этикетки, сургучные печати — было профессиональным. Возможно, более чем профессиональным. «Где вы взяли этот вариант?» — спросила она, указывая на свиток. Самый высокий студент заколебался. «Это… из архива. Профессор дала нам доступ к некоторым запретным заметкам для продвинутого экспериментирования». «Профессор?» — осторожно переспросила Гермиона. «Профессор Паркинсон», — уточнил мальчик, хотя его тон не нёс никакого уточнения — только благоговение. Будто это слово всё объясняло. Будто она была осью чего-то большего. Не учительница. Источник. Система. Гермиона скрестила руки. Не чтобы защищаться. Просто чтобы удержать себя. «Она знает, что вы так близки к жизнеспособному варианту Феликса?» Девушка, стоявшая ближе всех к котлу, чётко кивнула. «Мы записали каждую неудачную партию. Она сказала, что если мы докажем стабильность и безопасность, мы получим диагностические баллы и очки наставничества». Взгляд Гермионы снова скользнул по пространству. Это был организованный хаос. Но он был строгим. Радостным. Безопасным. Смелым. И ещё чем-то— Прекрасным. Студенты раздвигали границы магической теории, работая тройками, набрасывая гипотезы на плавающих свитках, споря, как младшие исследователи в мозговом центре. Каждый угол пространства гудел от любопытства и наставничества. Старшие слизеринцы направляли младших с лёгкой уверенностью. Первокурсники набрасывали отзывы. Четверокурсники проводили тесты ингредиентов с ограничением по времени. Смех и точность жили бок о бок. Гермиона узнала это. Мгновенно. Это был мир, который она когда-то искала — прежде чем научилась не надеяться. Если бы это существовало, когда мне было одиннадцать— Если бы кто-то предложил мне такое чудо, такой вызов— Я бы жила здесь. Я бы отдала всё, чтобы принадлежать. Вместо этого она стояла здесь сейчас. На краю этого. Исключённая из планов, шуток, видения. Ни приглашения. Ни сигнала. Только тихий факт её отсутствия. Она должна была злиться. Даже быть в ярости. Гнев имел бы больше смысла. Его было бы легче нести. Но всё, что она могла чувствовать, — это что-то мягкое, грустное и острое, разворачивающееся в груди. Восхищение. Зависть. Одиночество. Пэнси не просто построила класс. Она создала собственную реальность. И Гермиону Грейнджер не пригласили. Гермиона двинулась глубже в подземелье — всё ещё ошеломлённая масштабом всего этого. Если дуэльная арена была сердцем пространства, а зона зелий — его руками, то этот укромный закуток чувствовался как его разум. За бархатным занавешенным проёмом мерцал тёмно-зелёный уголок. Здесь было темнее, тише, факелы уступали место плавающим свечам в изящных стеклянных колбах, которые покачивались над потёртыми креслами. У дальней стены тихо потрескивал камин, хотя Гермиона сомневалась, что он излучал настоящее тепло. В воздухе витали ноты сухого дерева, чернил и чего-то вроде опалённого шалфея — резкого, сосредоточенного, почти запретного. Книги парили в воздухе, страницы перелистывались сами собой. Целая доска парила над кругом для сидения, озаглавленная серебряным мелом: «Преступные мысли и теории лидерства». Диаграммы министерских структур власти разветвлялись, как нейронные карты. Кто-то нарисовал в углу самодовольного Перси Уизли с рожками дьявола и речевым облаком: «Вообще-то, это в Подразделе B-12...» Гермиона моргнула. Ливия снова появилась у её локтя, руки сложены за спиной, как у самодовольного экскурсовода, в сопровождении Джастина. «То, что ты слышишь, Джастин, — торжественно сказала она, — это радикальная эмпатия, превращающаяся в стратегическую доктрину. С джемовыми печеньями». По меньшей мере дюжина студентов сидела, сгрудившись вокруг пространства — некоторые с чаем, песочным печеньем, другие с перьями или испачканными мелом пальцами. Одна девушка расхаживала плотными кругами, цитируя пассажи по памяти с отточенной точностью. «Я просто говорю, — спорила она, — Макиавелли не ошибался — он просто не закончил. Власть без восприятия хрупка. Смысл не в том, чтобы быть хорошим. Смысл в том, чтобы казаться хорошим». Напротив неё младший мальчик хмурился над своими заметками. «Это не баланс. Конфуций сказал, что мудрый лидер строит гармонию, а не страх. Кубок Мира проповедует—» «Кубок Мира был расплавлен Гриндельвальдом, — пробормотал третьекурсник, развалившийся на зелёном пуфе. — Так что, возможно, не наш золотой стандарт разрешения конфликтов». Четвёртый, абсолютно невозмутимый, отпил из парящей чашки и сказал: «Дело в согласованности. Этике, которая выдерживает давление — а не просто хорошо выглядит в теории». Гермиона стояла неподвижно, полускрытая полкой с аннотированными свитками по политической теории. Её выражение лица стало нечитаемым. Это не было ролевой игрой. Это не было подражанием. Они спорили с нюансами. Контраргументировали со стилем. Делали перекрёстные ссылки на древние тексты с современными. Она не была уверена, что поразило её больше: содержание, строгость — или тот факт, что она слышала эти дебаты внутри подземелья Хогвартса в субботу вечером. Они не повторяли ответы из учебников. Они строили что-то. Проверяли структуры лидерства, ценности, методы влияния. Один студент лениво потянулся и коснулся плавающего текста. Тот появился, явив густо аннотированную заметку на полях: «См. этическую основу Non Una Sorella в Il Politico di Ombra («Не одна сестра», «Политика тени»), Том 6. Перекрёстная ссылка с теорией моральной устойчивости Мумфреда Геркина». У Гермионы перехватило дыхание. Сердце забилось быстрее. Это было её. Она написала это в Неаполе. Шёл дождь. Она отправила это, наполовину убеждённая, что это слишком эзотерично, чтобы иметь значение. Она не думала, что кто-то вообще это читал. Пятикурсница подняла взгляд и заметила её. «Профессор Грейнджер! — ярко сказала она. — Мы как раз спорили, является ли моральная ригидность недостатком в кризисном лидерстве. Вы согласны?» Гермиона моргнула. «Это… зависит от твоего определения «ригидности»». «Мы работаем, конечно, с основой Il Politico di Ombra», — добавила девушка. Гермиона снова моргнула. «Где вы взяли копию?» Голос Ливии Вейзи вплыл из теней, как самый самодовольный ветерок в мире. «Мы знаем кого-то, кто может обходить ограниченный экспорт журналов, Джастин. Представь, какой тактический перевес это даёт нам в этических дебатах!» Она склонила голову, улыбаясь, будто только что сказала что-то священное. «Нельзя регулировать просвещение, профессор Грейнджер». Несколько студентов усмехнулись. Гермиона не ответила. Её взгляд скользил по ним — юным умам, зажжённым аргументацией, прозорливостью, озорством. Они не относились к философии как к домашнему заданию. Они относились к ней как к колдовству. Как к чему-то, что могло сдвинуть правительство, если направить правильно. Они взяли её идеи… из малоизвестного итальянского журнала… и пытались превратить их во что-то новое. Что-то тайное. Она почувствовала странный, острый укол гордости. И сразу же за ним — что-то тише. Тяжелее. Они цитировали её не ей. Они цитировали её друг другу. Она не была здесь наставником. Она была материалом для исследований. Гермиона отступила от стены со свитками, голоса юных теоретиков всё ещё звучали в ушах. Она чувствовала себя опалённой и невесомой, будто заклинание прошло сквозь неё насквозь. Затем что-то сверкнуло над головой — резкое, внезапное, нелепое. Бумажный самолётик пронёсся мимо её носа и взорвался облаком блёсток, сложившихся в слова: ТУРНИР «ОБЪЯТИЯ ИЛИ БИТВА» ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ ЧЕРЕЗ 2 МИНУТЫ. ДЕЛАЙТЕ СТАВКИ. Она моргнула. Раз. Два. Затем последовала за бомбой с блёстками в сторону звука детского ликования и царящего хаоса. «Конечно, здесь есть блёстки, — пробормотала она. — Конечно, здесь замешаны ставки». Несколько первокурсников взвизгнули от восторга и бросились к источнику сообщения. Зона дуэльной арены была отмечена широкой светящейся защитной верёвкой, оплетённой мерцающими защитными чарами. Края пульсировали в ровном ритме, подстраиваясь под тепло комнаты и границы активной магии. Организованно, — туманно подумала Гермиона. Тревожно так. Это была яма, в самом деле. Очаровательная, ужасающая, юридически сомнительная яма. Вокруг неё маленькие руки размахивали бархатными мешочками с Галеонными Орехами — гнатами, мрачно поправила она себя — когда студенты с восторженным рвением делали ставки. А в центре— Рот Гермионы открылся. Закрылся. Открылся снова. Два магических существа стояли друг напротив друга на ринге. Одним был лемур — длиннорукий, нервный, в зеркальных солнцезащитных очках и, судя по всему, с кастетами. Вторым — сверкающий, боевой хорёк с горящими красными глазами и шлемом в форме котла — шипел так, будто у него были идеи. Идеи, которые могли потребовать контроля. Толпа студентов кричала в восторге. «Взять его, Котлоголовый!» «Сломай эти кастеты!» «ЗА ГОРДОСТЬ ФАКУЛЬТЕТА!» Ярроу — ликующий, мстительный — закричал: «Целься в доминирующую конечность! Не знай пощады!» Лемур прогнулся. Хорёк сделал ложный выпад. Искры танцевали у их ног. Гермиона уставилась. «Они—они дуэлируют питомцами?» Голос, ленивый и слишком довольный собой, раздался рядом с ней. «О нет, профессор, — сказала Ливия Вейзи, развалившись на ареной верёвке, как змея в солнечном луче. — Не питомцы. Прокси. Трансфигурированные конструкции. Полностью теоретические. Абсолютно безопасные — примерно». Гермиона повернулась. «Примерно?» «Образовательный риск, — ярко сказала Ливия. — Профессор говорит, это держит нас в зоне ближайшего развития. Также мы подписали отказные. Также мы сами придумали отказные». Гермиона уставилась. «Вы подделали отказные?» «Мы верим в скаффолдинг». Гермиона поперхнулась. «Ты цитируешь Выготского — в дуэльной яме?» «И доходы от гнатов идут в наш факультетский фонд, — быстро добавила Ливия, — на дуэльные маты и прокладки от проклятий. И, возможно, на автомат с горячим шоколадом». Гермиона зажала переносицу. «Вы ведёте чёрную образовательную экономику в подземелье». Ливия усмехнулась. «Да, но этично». Гермиона скрестила руки. Затем у неё упало сердце. Она узнала эти заклинания. Не так, как учитель узнаёт свой предмет. Нет — как композитор слышит свою мелодию в исполнении кого-то другого. Позвоночный трансплантат на лемуре. Веерное связывание хвоста на хорьке. Мягкая слоистая структура для предотвращения магической усталости во время дуэли. Они не были стандартными. Они даже не были публичными. Они были её. Её личные, неопубликованные трансфигурационные разработки — созданные за годы и представленные ровно в одной лекции по трансфигурации для первокурсников. И Ливия была на той лекции. Гермиона медленно повернулась, один глаз дёрнулся. Ливия невинно приподняла брови. «Что?» «Ты украла мои трансфигурационные разработки». «Нет! Конечно нет. Я умоляла профессора украсть вашу работу. Она отказалась. Поэтому тогда я умоляла Ишу умолять её. Было… много других шагов тоже. Что вам следует уважать — я приложила усилия, чтобы заставить профессора украсть эту работу. И это то, что важно. Я думаю». Гермиона издала звук. Что-то между смехом и резким выдохом неверия. «Этого нет ни в одной учебной программе», — прошептала она. «Именно! — просияла Ливия. — Поэтому это весело». С другого конца арены небольшой взрыв сотряс пол. Блёстки разлетелись. Лемур перевернулся в воздухе и приземлился в шпагат. Дети обезумели от восторга. Гермиона стояла на краю ямы, моргая сквозь шум, полуосвещённая падающими блёстками. Всё мерцало: верёвка, арена, воздух, её кожа. Ей хотелось закричать. Ей хотелось аплодировать. Ей хотелось понять, как Паркинсон воссоздала её заклинания по смутным воспоминаниям явно нестабильной первокурсницы. И как она скрывала это так долго. И что ещё она строила, прямо за пределами её досягаемости. Примечания: Сегодня вечером: Гермиона открыла дверь и обнаружила новый мир. Завтра: она узнает, насколько глубоко это простирается.