У Грейнджер есть свой тип женщин

Вокруг арены воцарилась тишина, когда долгий, низкий волчий вой эхом разнёсся из тенистой рощи на другой стороне подземелья. Комната, всё ещё невозможных размеров, затихла, будто вой был сигналом. Гермиона повернулась, выпрямив спину, и направилась к деревьям с отрывистой решимостью. Её сапоги тихо стучали по камню, когда она пересекала освещённую зеленью часть класса. Здесь свет становился тусклее. Виноградные лозы мягко обвивали древние балки. Воздух казался теплее — более живым. Листья шелестели над головой, возможно зачарованные, возможно настоящие. Тишина окутывала пространство, благоговейная и плотная. А в центре всего этого: кольцо студентов, сидящих со скрещёнными ногами на траве, окружённых медленно парящими чарами-светлячками. Каменная чаша мягко светилась в центре круга. У нескольких студентов были закрыты глаза. Одна девушка тихо плакала. Над всем этим — сияющая, босая, абсолютно невозмутимая — восседала Луна Лавгуд. Ну конечно, она была здесь. Луна, волосы которой были заплетены с лунными камнями и лишайником, выглядела как друидический сон, полудикая и невероятно безмятежная. Она сидела во главе круга с тихой улыбкой. Её голос был низким и мелодичным. «Не заставляй, — прошептала она, не поднимая глаз. — Животное уже внутри тебя. Ты не призываешь его. Ты вспоминаешь его» (The animal is already inside you. You're not summoning it. You're remembering it). Гермиона остановилась на границе деревьев, внезапно не уверенная, не вторгается ли она. Шесть семикурсников сидели в кругу. У двоих над головами мерцали расплывчатые призрачные очертания — один крупный, кошачий, другой в форме парящей птицы. Остальные сияли неясными пульсирующими огоньками, будто заклинание всё ещё искало форму. У Гермионы перехватило дыхание. Она узнала заклинание, хотя не видела, чтобы его использовали так — медитация Патронуса, настроенная не на призыв, а на откровение. Священная практика. Сноска в старом журнале. Теория, о которой едва шептались в дебатах о программе. И вот Луна использовала её — со студентами — как будто это был обычный вторник. Движение краем глаза заставило её взглянуть в сторону. Ливия стояла, полускрытая деревом, тоже наблюдая, выражение её лица было необычно тихим. Мальчик-хаффлпаффец — Джастин — сидел на краю круга, обхватив колени руками, с венком из листьев на голове. Он выглядел невероятно довольным. Гермиона сделала ещё один шаг вперёд и встретила не сопротивление, а отсутствие. Никто не взглянул на неё. Никто не поманил её присоединиться. Она была не незваной — просто ненужной. Она медленно скрестила руки, дыхание ровное. Пригласили другого профессора. И им оказалась не она. Она смотрела, как одно из расплывчатых очертаний над головой студента пульсировало, а затем вытянулось — медленно, дрожа — в полуоформленный силуэт лани. Луна протянула руку, коснувшись запястья студента с осторожностью. «Вот она, — прошептала она. — Ты всегда была доброй». Горло Гермионы сжалось. Совсем чуть-чуть. Это было то, чего она хотела годами. Такое пространство. Такое обучение. Эмоциональное. Заземлённое. Тихо трансформирующее. Хогвартс, который расширялся, чтобы встретить своих студентов — а не загонял их в рамки. Хогвартс, который выглядел как её мечта, произнесённая чужим голосом. И Пэнси сделала это реальностью. Без неё. Даже не сказав ей. Гермиона не говорила. Она не прерывала. Она просто постояла там ещё мгновение, в пятнистом, ложном лесном свете, и позволила исключению осесть вокруг себя. Оно не было острым. Оно не резало. Оно просачивалось. Как вода сквозь ткань. Как туман в костях. Затем она повернулась, закрыв глаза. И пошла обратно к хаосу. Она открыла глаза, и окружающий свет факелов поймал что-то стеклянное в уголках, прежде чем она моргнула. «Профессор Грейнджер?» Это был Джастин, нервно крутящий рукав. «Вы в порядке?» Она прочистила горло. Улыбнулась, едва заметно. «Да, Джастин». Он выглядел сомневающимся. Она ещё раз взглянула на комнату — на студентов, на гул магии, озорства и наставничества, вплетённый в стены. Затем, тихо, Джастин прошептал: «Я не знал, что Слизерин может быть таким». Глаза Ливии блеснули. «Большинство людей не знают». Крик пронзил шум. Рука Гермионы уже была на полпути к палочке, когда маленькие пальцы Ливии схватили её за локоть. «Тссс, — сказала она. Спокойно. Уверенно. — Это симуляция». «Можно посмотреть?» — спросил Джастин, вытягивая шею. «Нет, малыш. Ты слишком мал для того, что там внизу. Профессору Грейнджер придётся идти без нас». Гермиона моргнула, глядя на них обоих. Затем, с ошеломлённым покачиванием головы, повернулась и пошла на крик. Коридор ненадолго сузился, затем расширился в широкую низкую комнату, разделённую светящимися верёвками света. Одна секция была отгорожена полукругом с надписью: МЕДИЦИНСКАЯ ПОДГОТОВКА – НЕ ПРЕРЫВАТЬ – СЕРЬЁЗНО. Внутри на полу валялась дюжина студентов — они корчились, стонали и были покрыты кровью. Гермиона замерла. У третьекурсника в центре была красная полоса поперёк груди и шеи. Другая девушка держалась за свою ногу, драматически рыдая и выкрикивая «дополнительные руны сжатия!» Её школьная блузка была пропитана багровым. Гермиона открыла рот. Затем она уловила запах. Помидоры. Уксус. Чеснок. Кетчуп. Она подошла ближе, детали проявились. Кровь местами блестела слишком ярко. Раны мерцали, иллюзорные и театральные. Каждый «раненый» студент изо всех сил пытался не ухмыльнуться между стонами агонии. Возле стола с надписью ПОЛЕВОЙ НАБОР АЛЬФА четверокурсник в зелёной повязке выкрикивал инструкции по заклинаниям пятикурснику, который, судя по всему, обрабатывал имитированное колотое ранение в лёгком манекена А в центре всего этого стоял Торн. Он не кричал. Ему это было не нужно. Одной его позы — руки за спиной, острый взгляд — было достаточно, чтобы командовать комнатой. Когда один из четверокурсников заколебался, Торн не вмешался. Он посмотрел на второкурсника, прячущегося на краю, и кивнул раз. Второкурсник метнулся вперёд, бормоча что-то о стабилизации жизненных показателей с помощью точной чароработы, которой Гермиона не слышала, чтобы учили за пределами продвинутого обучения целительниц. Она шагнула вперёд. Всё ещё незамеченная. Торн поймал её взгляд, уважительно кивнул, затем снова повернулся к своим ученикам. Он не сбился с ритма. Он передал командование своей группой шестикурснице с парой тихо произнесённых инструкций. Она уверенно выступила вперёд, с палочкой в одной руке и зачарованным планшетом в другой. Гермиона стояла очень тихо. Это был не хаос. Это была структура, вплетённая в суматоху. Магия, направляемая через срочность. Каждая травма была головоломкой. У каждой головоломки было заклинание, процесс, партнёр. Они не просто учились. Они учились системам. Одна девушка произнесла стабилизирующее заклинание в форме, которой она раньше не видела. В конце заклинания был изгиб — Гермиона знала этот изгиб. Она его написала. Не для Хогвартса. Не для курсовой работы. А в блокноте, который она оставила в разрушающемся монастыре в Эльзасе, после того как вылечила молодого оборотня, чьё лёгкое не хотело снова раздуваться с помощью традиционной магии. Она подошла ближе к девушке. Наблюдала за завершением заклинания. В животе перевернулось — не от отвращения, а от чего-то более холодного. Более пустого. Это заклинание было её. Эта система — её. Модифицированная лечебная матрица, которую использовал мальчик на два мата дальше — её. Один из её старых неудачных ритуалов полевой триады. Переосмысленный. Усовершенствованный. Анонимный. Её отпечатки пальцев были повсюду. И всё же— Её здесь не было. Её имя не было прикреплено. Её голос не помнили. Использовали. Возможно, восхищались. Но не присутствовали. Она вдохнула. Дрожа. Четверокурсник проскочил мимо неё с двумя бинтами, плывущими следом, как послушные гуси. Он пробормотал «простите, профессор» и ухмыльнулся на бегу. Гермиона не могла говорить. У них есть целительский корпус. И он работает. Она бросила последний взгляд на Торна, который теперь стоял на коленях, демонстрируя технику наложения заклинания группе первокурсников, которые смотрели на него как на бога. Затем она сделала шаг назад, к мерцающему коридору, прочь от шума, крови и невыносимой красоты этого. Прочь от мира, который построила Пэнси Паркинсон. Не против неё. Просто… без неё. Гермиона была истощена. Ей казалось, что чем дольше она оставалась в этой комнате, тем больше та перестраивалась вокруг неё — разрасталась вширь, уходила вглубь, искривляла время. Как долго она здесь? Минуты? Часы? Дни? Она обвела взглядом дальнюю стену в поисках любых признаков личного кабинета — чего-то безошибочно Пэнсинского. Шторы из бархатной саркастичности. Табличка с надписью «Абсолютно не стучать». Но всё, что она видела, — это студенты. Студенты, развалившиеся на подушках. Студенты, строчащие заметки. Студенты, бормочущие заклинания по углам. Студенты, носящиеся из зоны в зону с пугающей целеустремлённостью. Она побрела вперёд, обходя группу третьекурсников, которые перезачаровывали серию парящих досок, чтобы они вращались с разной скоростью. Никто не остановил её. Никто не поднял взгляда. На мгновение она даже не была уверена, что у неё есть тело. Она была просто ещё одной частью архитектуры. Тихим, уставшим призраком, движущимся по миру, созданному слизеринцами. Затем она обогнула колонну — и застыла как вкопанная. Перед ней развернулась целая стена, покрытая ослепительным созвездием светящихся магических надписей. Парящие заметки. Приколотые заклинания. Ленточные диаграммы. Интерактивные карты замка, наслоённые с таким тонким отслеживающим заклинанием, что она могла видеть температуру Большого зала, повышающуюся и понижающуюся в зависимости от потока студентов. Это было захватывающе дух. И совершенно дико. Она подошла ближе. Надписи стали читаемыми. Профессор Трелони всегда входит с закрытыми глазами. Начинайте предсказания заранее. Флитвик говорит «Любопытно!» за 0,4 секунды до того, как запустить поисковое заклинание. МакГонагалл никогда не стучит. Просто разбегайтесь. Ниже вращающийся график отслеживал частоту патрулей и углы обхода для каждого действующего преподавателя. Гермиона моргнула. «Это... тактическое, — пробормотала она. — И глубоко незаконное». Но следующий раздел остановил её. Карта размером со стену, с пометкой, сделанной аккуратными зелёными чернилами: Профессор Гермиона Грейнджер: Профиль угрозы. «Конечно, они отслеживают меня», — прошептала она. Пометки. Детали. Воспроизведённые чернилами и одержимостью. Она почти рассмеялась. «Я ценю хорошо организованную слежку». Её фотография парила над этим, зачарованная так, чтобы моргать и менять фокус именно так, как её настоящее выражение лица, когда она проверяет работы и не хочет ни с кем говорить. Она подошла ближе. И заметки начали разворачиваться. Предпочитает красное вино белому. Кладёт ровно три ложки сливок в утренний чай. Никогда сахар. Любит все десерты на четверть менее сладкими. Никакой сладости больше. Никогда. Прочитает любую книгу с пометками, которая попадётся ей на глаза. Прочитала все обновления преподавательских справочников с 1993 года. Дважды. Покидает замок три ночи в неделю. Никто никогда не видел её на территории. Всегда возвращается светящейся. Грейнджер необычайно спортивна. Уклоняется от заклинаний, а не блокирует. Бегает несколько дней в неделю в облегающей магловской одежде. Непонятно, это наказание или ритуал. Она самая могущественная ведьма в мире. Гермиона уставилась. В верхней части доски, подчёркнутое трижды почерком Пэнси Паркинсон: Грейнджер — истинная магическая наследница Альбуса Дамблдора. Изучайте её внимательно. — Профессор. У неё перехватило дыхание. Это была не стена для розыгрышей. Это был не шантаж. Это было... Чем-то другим. В этом было благоговение. Изученная одержимость. Маленькие заметки, сложенные между стратегией и привязанностью: Имеет слабость к безнадёжным гриффиндорцам. Простит почти всё, если ты процитируешь источники. Всегда касается запястья, когда волнуется. Задерживается, когда смеётся. Она сделала шаг назад. Затем ещё один. Издалека стена выглядела не как доска угроз. Она выглядела как любовное письмо. Замаскированное под отчёт о слежке. Исполненное как боевой план. «Это—» Гермиона прищурилась. «Это график моих менструальных настроений?» В левом нижнем углу был маленький мигающий график с надписью: Вероятность конфискации контрабанды Грейнджер с красными пиками, помеченными Опасные дни. Она закрыла лицо рукой. Она не была уверена, смеяться ли, плакать, заклинать всю стену или сесть в углу и прошептать Я не понимаю ближайшей подушке. Вместо этого она опустила руку. Выпрямила спину. Она должна поговорить с Пэнси. Сейчас. Никаких больше обходных путей. Никаких больше раздумий. Она прошла через что-то священное и странное. Что-то, что узнало её — не желая её. Это перестало быть забавным примерно с одной аннотированной диаграммы десертов назад. Взмахом палочки она призвала последние остатки самообладания. И направилась к единственной всё ещё закрытой двери. Над дверью она увидела струящуюся надпись зелёным огнём: Хитрость — это не отсутствие доброты. Это стратегия доброты. Это не было чем-то, что мог бы написать ребёнок. И это был не голос Минервы. Это был голос Пэнси Паркинсон. Без сомнения. У Гермионы сжалось горло. Это была философия. Педагогика. Видение магического образования, которое было одновременно анархичным и продуманным — глубоко слизеринским, но расширенно задуманным. Ни один справочник Министерства не учил этому. Ни одна программа подготовки не санкционировала это. Это была не государственная политика. Это было что-то более странное. Более дикое. Более смелое. Гермиона закрыла глаза на мгновение. Она должна злиться. Она должна требовать объяснений. Расплаты. Перебалансировки власти. Вместо этого она почувствовала что-то более глубокое. Более старое. Более трудное для определения. Потерю. Потому что за все годы её учёбы, за её недолгое время преподавания, со всеми её тщательно продуманными планами уроков, рубриками, оценками — она никогда не создавала ничего подобного. Не мир. Не чудо. С усилием она снова привела себя в движение и направилась прямо к единственной двери, которая оставалась закрытой. Подошла — И вошла в кабинет Пэнси без стука. Примечания: Эта глава прослеживает тихое нисхождение Гермионы в мир, который отражает её идеалы, но исключает её присутствие — священное, стратегическое подземелье, созданное чужой рукой. Она проходит через учебные круги, симуляции триажа и наблюдение как форму благоговения, только чтобы обнаружить себя одновременно везде и нигде внутри него. То, что она когда-то построила, они унаследовали. То, о чём она когда-то мечтала, Пэнси сделала реальным. И всё же — ничто из этого не было для неё. Завтра Гермиона и Пэнси поговорят. (Есть догадки, как это пройдёт?)