У Грейнджер есть свой тип женщин

Воскресный день принёс дождь и тишину в кабинет Гермионы — свет сочился сквозь запотевшие стёкла, в камине догорал огонь. Гермиона сидела неподвижно, развернув перед собой карту, словно исповедь. Ты была чертежом. Я только добавила стены. Она уже прочитала эти слова пять раз. Может быть, десять. Изгиб почерка. Точное давление чернил. Каждое повторение резало глубже — не потому что ранило, а потому что попадало в самое сердце. Где-то за рёбрами. Где-то там, что она годами держала запертым. Она медленно выдохнула и снова позволила пальцам скользнуть к схеме. Сначала это были просто чернила — изгибы, сигилы, странные теоретические спирали. Но затем пергамент пульсировал, словно память о магии пропитала сами волокна. Её работа с темпоральными петлями — изначально созданная, чтобы изучать, как заклинания держатся или разрушаются при рекурсивной обратной связи — была здесь, да. Но не скопирована. Проявлена. Диагностическая Арена мерцала, возникая из страницы, голографическое эхо. Знакомое. Но не принадлежащее только ей. Её ритм был здесь — но пронизан чьим-то чужим прикосновением. Линии изгибались так, как она никогда не осмеливалась исследовать. Гармонизировались с структурами, которые она не строила. Это было похоже на то, как если бы кто-то закончил фразу, которую она не знала, что начала. Она должна была чувствовать лесть. Даже триумф. Это было доказательство влияния, подтверждение того, что она значима. Вместо этого — В груди всё сжалось. Не от паники — но от чего-то вроде головокружения. Потому что Пэнси взяла не просто её работу. Она взяла её саму. Её личные одержимости. Эксперименты, которые она хоронила в сносках. Теории, которые считала слишком нестабильными для публикации. Момент, когда она сломала локоть о палочку в Праге и писала идеи левой рукой, истекая кровью на страницу. Пэнси нашла их все. И не просто прочитала. Она поняла. Развила. Вплела в себя. Гермиона сглотнула. Быть признанной так — не в газете и не на лекционной трибуне, а структурно, в магии, в самих костях теории — это было пьяняще. И пугающе. Она не искала её расположения. Не спрашивала разрешения. Даже не сказала ей. Она просто — встроила её в себя. Гермиона снова коснулась края карты. Арена вспыхнула на мгновение, ярче теперь. Словно ожидала. Строка снова эхом отозвалась в её сознании: Ты была чертежом. По её телу пробежала дрожь, как от предупреждающих чар. Увиденная так ясно, кем она стала теперь? Со-архитектором? Наследием? Плотью, ставшей теорией? Или хуже — это было приглашение, на которое она не знала, как ответить? Она позволила карте успокоиться. Затем откинулась на спинку стула, прижав ладони к коленям, и прошептала — смеясь и в то же время сломленная: — Чтоб тебя Цирцея побрала. Карта запульсировала ещё раз. Затем затихла. Гермиона не двигалась. Она больше не знала, кто она. Затем — БАМ. Дверь распахнулась с силой, совершенно нехарактерной для человека на пороге. — Невилл? — спросила она, вздрогнув. Невилл Долгопупс стоял в её кабинете, слегка запыхавшийся, волосы растрёпаны, выражение лица мрачное. — Я думаю, Ливия развращает Джастина. Гермиона моргнула, чары карты ещё не совсем рассеялись. — Я... что? Невилл шагнул в комнату, как человек с миссией. — Они неразлучны. Я попытался спросить, не хочет ли он помочь пересадить мандрагоры с луком-шалотом, а он просто отмахнулся! Отмахнулся, Гермиона! Как политик! Он цитирует её! Он носит больше зелёного! Он читает журналы по трансфигурации, Гермиона! Гермиона тихо закрыла карту. — Я уверена, всё уладится. Невилл взмахнул рукой. — Я хочу поговорить с профессором Паркинсон об этом, но... она меня пугает. Гермиона, с дрогнувшими губами, мягко сказала: — На самом деле с ней довольно легко работать. Невилл даже не остановился. — Однажды она сказала, что я хожу так, будто мой позвоночник сделан из варёного пудинга. Гермиона подняла бровь. — Что ж... это уже за гранью. Может, я поговорю с ней. — Она сказала, что Распределяющая Шляпа чихнула, когда отправляла меня на Гриффиндор. Гермиона попыталась не улыбнуться. — Это был первый курс, Невилл. — Она сказала, что я накладываю заклинания так, будто извиняюсь перед палочкой. Гермиона откинулась на спинку стула, начиная получать удовольствие. — А что она сказала о твоей харизме? — Что у пушистых слизняков её больше. И что я однажды проиграл дуэль доспехам. Эмоционально. Гермиона прикусила губу. — Ну. Я уверена, она ничего подобного сейчас не сказала бы. Невилл продолжил. — Она сказала, что моё представление о бунте — это сдать домашнюю работу. С запиской с извинениями. — Невилл— — Она сказала, что когда я вхожу в комнату, создаётся впечатление, будто кто-то впустил сквозняк и лёгкое разочарование! Гермиона попыталась не рассмеяться. У неё не получилось. — Профессор Паркинсон, кажется... помогает Ливии стать собой. И я видела Джастина с ней — он кажется счастливее. Более... уверенным. Невилл рухнул в ближайшее кресло. — Слишком уверенным для пуффендуйца, — пробормотал он. — У него появляется... — он понизил голос, будто произносил ругательство, — ...развязность. Это сбивает с толку других первокурсников. — В каждом из нас живут множества, — мягко сказала Гермиона. — И ни одного одиннадцатилетнего не следует определять по его факультету. — Но он выдумывает! — настаивал Невилл. — Он сказал мне, что они с Ливией — соправители тайного общества. С кровавым спортом. И ставками. И грандиозным планом свергнуть Министерство ради его же блага. Гермиона просто подняла брови. Невилл уронил лицо в ладони. — Пароль «Слава и Пудинг». Я обеспокоен. Гермиона улыбнулась. — Будь гриффиндорцем. Поговори с Пэнси. Невилл побелел как полотно. — Она однажды сказала, что если прислушаться, можно услышать, как моя самооценка скулит. Голос Гермионы смягчился. — Я верю в тебя, Невилл. Всегда верила. Он замер — всего на секунду дольше, чем следовало — затем встал. — Это очень мило, — пробормотал он. — Но она Паркинсон сказала, что надеется, что мой боггарт превратится в неё и скажет мне, что я полный ноль. Он вышел, закрыв за собой дверь с меньшим драматизмом, чем вошёл. Дверь щёлкнула за ним. В камине тихо потрескивал огонь. Одна капля дождя скользнула по оконному стеклу. Тишина после ухода Невилла казалась иной. Не пустой — наполненной. Как пауза после того, как заклинание подействует, когда воздух ещё решает, чем он стал. Гермиона наклонилась вперёд и снова развернула карту. И медленно, почти благоговейно, провела пальцем по её краю, думая не об оскорблениях Пэнси — а о её точности. Её голосе. Ты была чертежом. На этот раз её взгляд нашёл коридор — тонкий, затемнённый мягкой синевой. Чернила слабо мерцали, сигилы спрятались, как дыхание между строк. Она не замечала их раньше. Или, возможно, не позволяла себе смотреть. Название всплыло в её сознании прежде, чем она прочитала его вслух: Целительный Коридор. Она коснулась его, и коридор пульсировал в ответ — мягкий, тёплый, точный. Магия порогов и времени. Она узнала структуру мгновенно. Её полевая работа. Бразилия. Экстренные протоколы, использованные во время проклятых наводнений. Монахиня с серебряными косами наблюдала за её работой три дня подряд, а затем прошептала — «Ты сломала время, ровно настолько, чтобы этот ребёнок выжил». Дыхание Гермионы перехватило. Она медленно обвела первый сигил, затем увидела пометку на полях — угловатую, безошибочно пэнсиевскую: Одна бразильская монахиня рассказала мне историю — о тебе, стабилизирующей проклятую рану. Она показала мне заклинание. Оно было быстрым. Я добавила постоянство. Надеюсь, ты не против. Гермиона с трудом сглотнула. Она никому не рассказывала о том ребёнке. О том, как тело мерцало, выпадая из фазы. Об ощущении крови, мокрой на линии трансгрессии. О моменте, когда она бросила всё — дисциплину, форму, гордость — и просто закричала «держись» в магию. Это сработало. Как-то. Едва. И теперь это было здесь. Не в легендах и не в дани. Не отполированное до выступления. Улучшенное. Сделанное обучаемым. Сделанное реальным. Я добавила постоянство, — написала Пэнси. И Гермиона поняла — Пэнси не просто выучила заклинание. Она поняла, чего стоило его наложить. Гермиона откинулась на спинку стула, руки легко лежали на краю карты. Горло горело, и не только от эмоций. Снова узнавание. Не её прошлой работы — а того, чем она ещё могла стать. Она позволила словам тихо отозваться эхом в сознании, не со страхом на этот раз, а с изумлением. Что за женщина видит чей-то невозможный момент... и решает сделать его жизнеспособным? Она не знала, что хочет делать с Пэнси Паркинсон. Пока нет. Но впервые — она была готова спросить. Гермиона только что устроилась в кресле, пальцы скользили по краю карты, когда — БАМ. Дверь распахнулась, будто только что проиграла спор. — Я не лесбиянка, — объявила Лайра, громко и запыхавшись, — но я бы абсолютно позволила Дафне Гринграсс трогать меня везде. Гермиона поперхнулась воздухом. — Мерлин... Лайра... — Не осуждай меня. У меня чрезвычайная ситуация в личной жизни. Лайра ворвалась, как дебютантка, проклятая посреди бала — растрёпанная, перегруженная аксессуарами и сияющая хаотичным бисексуальным замешательством. Она бросила плащ на спинку стула, будто тот её оскорбил, и плюхнулась рядом с ним, один сапог наполовину расстёгнут. Гермиона, с широко открытыми глазами, сказала: — Это... не совсем так работает сексуальная ориентация. — Я знаю, — сказала Лайра, махнув рукой. — Интеллектуально. Но на практике? Я бы хотела, чтобы она прижала меня к стене и разрушила моё чувство направления. Гермиона открыла рот. Закрыла. Потянулась за чаем, и Лайра заставила её пожалеть об этом мгновенно. — Есть кто-нибудь, кого ты хочешь зацеловать до конца света? — спросила Лайра, абсолютно невинно. Гермиона поперхнулась напитком. Лайра подалась вперёд, довольная. — Это определенно «да». Определённо так и есть. — Нет, — выдавила Гермиона. — Это абсурд. — Я просто говорю, — сказала Лайра очень серьёзно, — если ты когда-нибудь смотрела на Пэнси Паркинсон и думала: «О нет, она опасность, я должна с ней академически сотрудничать», возможно, ты на пути к тому, чтобы совершить захватывающе ужасный выбор. Гермиона выпрямилась, как аршин проглотила. — Это не то, что происходит. Лайра проигнорировала её. — Она разговаривает руками. От неё пахнет хорошими решениями и плохими идеями. И у неё этот голос. Такой, будто она озвучивает твоё падение, но между вами будто электрический импульс бежит. На твоём месте — если бы я была лесбиянкой — я бы сделала что-нибудь грязное по этому поводу. Гермиона одарила её испепеляющим взглядом. — Ты говоришь о Дафне или о Пэнси? — Именно, — сказала Лайра, будто это доказывало её точку зрения. Гермиона аккуратно сложила руки. — Профессор Паркинсон и я — коллеги. — О, коллеги, — эхом отозвалась Лайра, с напускной серьёзностью. — Скучные и респектабельные коллеги или скоро ставшие скандально нескромными коллегами? Гермиона вела видимую внутреннюю войну и принудительно вернулась к чаю. Лайра, неосведомлённая или безжалостная — или и то, и другое — склонила голову. — Ты же понимаешь, правда? Такую химию? Эту энергию «ты заставляешь меня хотеть разрушить вполне хороший жизненный план»? Ты чувствуешь это. — Нет, — сказала Гермиона с пугающей быстротой. Лайра подняла обе брови. — Лгунья. Гермиона надела своё лучшее выражение старосты. — Я могу что-то сделать для вас, профессор Фэрборн, или вы просто здесь, чтобы устроить эмоциональный взрыв? — Я пришла за советом, — сказала Лайра, выпрямившись. — И, возможно, за печеньем. Гермиона вздохнула, пододвигая к ней коробку. Лайра взяла два. — В любом случае. Кажется, мне нравятся девушки. Гермиона улыбнулась, тихо теперь. — Это разрешено. — Кажется, мне может нравиться одна конкретная девушка. — Это... поощряется. — Кажется, я уже планирую нашу весеннюю цветовую палитру гардероба. Гермиона фыркнула. — Может, сначала поговоришь с ней. Лайра застонала. — Ты неинтересная. Ты мудрая. Но неинтересная. Она встала, стряхивая крошки с юбки. Затем замерла у двери. — Если серьёзно, — сказала она. — Ты чувствуешь это. С Паркинсон. Я вижу. — Правда нет, — сказала Гермиона слишком быстро, слишком чопорно. Лайра подмигнула. — У твоего отрицания есть радиус румянца. И с этими словами она исчезла, оставив полпеченья и слабый аромат дорогого тоника для волос. Дверь щёлкнула. Снова. Гермиона выдохнула. Снова. Она снова повернулась к карте — но взгляд зацепился за всё ещё светящийся коридор, отмеченный как Суд Учёного. Её пульс сбился. Она не покраснела. Сильно. Она осталась сидеть, коробка с печеньем всё ещё открыта на столе. Тишина вернулась, но теперь она ощущалась иначе — свернулась вокруг неё, как вопрос, на который она не хотела отвечать. Дело было не в Лайре. Дело было в голосе, который никогда не повышался — но всё ещё звучал эхом после того, как дверь закрывалась. От неё пахнет хорошими решениями и плохими идеями. Гермиона прижала костяшки пальцев к губам. Она не смеялась так уже несколько недель. И всё же комментарий задержался — не потому что был смешным, а потому что был точным. Слишком точным. Пэнси Паркинсон больше не пахла опасностью. Теперь она пахла незаконченным заклинанием. Пальцы Гермионы зависли над пергаментом, затем мягко опустились в центр карты. Чернила дрогнули. Тёплые пульсации ответили на её прикосновение — живые, осознающие, ожидающие. И затем — тихо, будто это ждало внутри неё всю жизнь — она прошептала вслух: «Что мне делать с Пэнси Паркинсон?» Комнаты, которые она видела раньше — Диагностическая Арена, Целительный Коридор — мерцали один раз, затем исчезли, как дыхание на стекле. На их месте начала проявляться новая структура. Не прочерченная чётко, а выступающая из пустой страницы. Коридоры, перетекающие в изгибы, наполовину нарисованные дверные проёмы, пульсирующие, как сердцебиение, незаконченные арки, шепчущие о возможностях. Одна форма проявилась яснее остальных. Овальная камера. Недостижимая через видимые коридоры. Нанесённая тонким серебром, окружённая рунами намерения, восприятия и истины. Её название слабо горело вверху. Зеркальный Склеп. Она наклонилась ближе. Там не было архитектурных деталей — ни масштаба, ни мебели. Только приписка, вписанная аккуратным, петляющим почерком Пэнси: «Спроси у Гермионы, как построить место, где ученики могут встретиться с той версией себя, которой они боятся больше всего. Безопасно. Мягко.» «Я не знаю, как это сделать. Но ты всегда знала.» Гермиона замерла. Одна-единственная боль вспыхнула — узнавание, заострённое чем-то слишком старым, чтобы называть. Она говорила себе, что это о педагогике. Что это профессиональный запрос, предложение о сотрудничестве. Но что-то в том, как это было написано — не «ты делала», а «ты всегда знала» — разорвало её на части. В этом не было лести. Не было игры. Только невозможная правда, что кто-то наблюдал за ней достаточно внимательно, чтобы понять её магию, её этику, её страхи — и затем знал, когда остановиться. Гермиона моргнула, но сообщение не исчезло. Она прижала кончики пальцев к контуру склепа. Он не открылся. Он не был готов. Или, возможно — он не был создан для того, чтобы открыть его в одиночку. Мысль охладила её, затем согрела, затем осела тяжестью за грудиной. Пэнси Паркинсон не просто построила магический мир без неё. Она оставила часть его незавершённой. И отметила её — безошибочно — как предназначенную для завершения Гермионой. Примечания: В этой главе Гермиона пытается понять форму того, что построила Пэнси — и форму того, что осталось незавершённым. Невилл приносит тревогу. Лайра приносит хаос. Карта предлагает нечто совершенно иное: приглашение. В следующей главе Гермиону посетят ещё двое. Один обеспокоен Пэнси. Другой считает, что она лишняя. Так что вопрос остаётся: Что собирается делать Гермиона с Пэнси Паркинсон? Прошу прощения за позднюю публикацию главы сегодня вечером. Ходила на ужин с друзьями, поэтому вернулась поздно.