У Грейнджер есть свой тип женщин

Хогсмид был тих в это утро — магазины ещё просыпались, снег лежал нетронутый, обычный выходной хаос ещё не наступил. Гермиона шла медленно, руки глубоко в карманах пальто, позволяя себе наслаждаться этой тишиной. Прошло два дня после дуэли. Она всё ещё не была уверена, что удивило её больше — как свободно двигалась её магия или как сильно она этого хотела. Ни страха, ни прилива адреналина. Просто… контроль. Грация. Своего рода радость. Она не чувствовала этого годами. Было кое-что ещё. То, чему она пока не дала названия. То, как Пэнси ухмыльнулась ей, глаза сияли вызовом и чем-то похожим на восхищение. То, как Гермиона ухмыльнулась в ответ. Это было опасно. Это было весело. Она не наложила ни одного заклинания сегодня утром, но что-то внутри неё всё ещё гудело. Она чувствовала себя беззащитной в том смысле, который был не мягким, а заострённым — будто возможность вошла в комнату раньше неё. Она выдохнула в холодный воздух, дыхание побелело перед ней. Просто мгновение спокойствия. Просто она сама. И именно в этот момент Пэнси Паркинсон повернула за угол. Чёрное пятно мелькнуло у неё на периферии. Пэнси Паркинсон вышла из-за угла, шарф съехал набок, руки голые, несмотря на холод. Её глаза расширились при виде Гермионы — всего на мгновение — но шаг не сбился. Они остановились друг перед другом, на полсекунды растерянные. Пэнси склонила голову. — Что ты здесь делаешь? Гермиона приподняла бровь. — Минерва попросила меня патрулировать. Пэнси моргнула. — Меня тоже. Они обе замолчали. Затем, в унисон: — Кажется, нас МакГонагалл развела. Смех вырвался у Гермионы прежде, чем она успела его сдержать. Не громкий, но настоящий. Пэнси улыбнулась в ответ. Той маленькой, личной улыбкой. Будто они разделили что-то тайное. Гермиона взглянула на Главную улицу. — Может, патрулируем вместе? Пэнси кивнула с притворной официальностью. — Будем. Гермиона улыбнулась — не широко, но без колебаний. Они пошли рядом. Не совсем синхронно. Но близко. Они не прошли и так далеко, как за поворотом появились две знакомые фигуры. Тасмин Редмур, безупречная в длинной бордовой мантии, вежливо кивнула, проходя мимо. — Профессора. Иша Гринграсс шла на шаг позади, руки в карманах пальто, выражение лица собранное — но уши у неё порозовели. — Доброе утро, — сказала она чуть слишком официально. Их шаги были идеально синхронны. Они не касались друг друга. Им это было не нужно. Губы Пэнси приоткрылись в безмолвном восторге. Только когда они прошли мимо и оказались вне зоны слышимости, она пробормотала: — Это свидание-свидание. Гермиона усмехнулась. — Ты видела лицо Тасмин? Как будто её вежливо ударило током. — Иша даже не притворяется больше, — сказала Пэнси самодовольно. — Она делает зависающую походку. И эту слегка раскрасневшуюся отстранённость? Она обречена. — Планшетное обольщение действительно сработало, — сказала Гермиона. — Десять очков Гринграсс за вооружённую сдержанность в условиях академического давления. — Я хорошо её научила, — сухо сказала Пэнси. — И ещё: я хочу табличку. «Делает умное сексуальным»? Это поэзия. Они обменялись взглядами — одинаково развлечёнными и тронутыми. Гермиона склонила голову. — Как думаешь, кто сделал первый шаг? Пэнси фыркнула. — Редмур флиртовала как гриффиндорка — прямой зрительный контакт и благородная сдержанность. Но Иша? Иша охотилась. Этот планшет вполне мог быть приманкой. Гермиона рассмеялась. — Думаешь, они знают, как очевидно это выглядит? — Ни капли. Пауза, лёгкая и золотая, как разделённый секрет. Затем — тише — Пэнси сказала: — Наверное, легче, когда у вас нет прошлого. Ничего не нужно объяснять. Никаких древних грехов, за которые нужно отвечать. Гермиона взглянула на неё. Но Пэнси уже смотрела вперёд, подбородок приподнят, будто она вообще ничего не говорила. Между ними воцарилась тишина — сначала тонкая, затем медленно оседающая. Гермиона указала на дорогу впереди. — Пройдёмся? Пэнси кивнула, вся самообладание. — Пойдём. Булыжники Хогсмида всё ещё блестели после вчерашнего дождя, и утреннее солнце ещё не решило, хочет ли оно согреть улицу или продолжать прятаться за облаками. Гермиона и Пэнси шли бок о бок, их шаги слегка не совпадали, как у двух инструментов, пытающихся найти один ритм. Они прошли мимо «Сладкого королевства», где дети прижимались к витрине с благоговением паломников. Пэнси прочистила горло. — Ну что, ты была большой поклонницей кафе мадам Паддифут в те времена? Гермиона взглянула на неё. — Забавный факт. Ни разу там не была. Пэнси остановилась. — Ты шутишь. Гермиона рассмеялась. — Нет. Я организовала там — то, что Гарри до сих пор называет — самое худшее свидание в его жизни, для него и Чжоу Чанг. Но меня никто никогда не приглашал. А идти туда одной казалось слишком жалким. Пэнси догнала её. — Все парни, наверное, слишком боялись тебя пригласить. Ум — это одно. Красота — другое. Но ум и красота вместе? Это слишком много для пятнадцатилетнего мальчика. Она взглянула на неё. Опять эта ухмылка. Та, что была на дуэли. С восхищением. И с опасностью. — Обольстительница, — сухо сказала она. — Теперь моя очередь. Что самое отвратительное ты делала в Хогсмиде? Пэнси не задумалась. — Ходила в кафе мадам Паддифут. Гермиона усмехнулась. — Будь серьёзной. — Я серьёзна! Именно в этой кружевной дыре Драко Малфой впервые попытался залезть языком мне в глотку. Гермиона издала сдавленный звук. — Отвратительно. — Он увидел Алисию Спиннет — свою безнадёжную любовь — и его хомячий мозг решил зацеловать меня для привлечения внимания. — Чем больше ты говоришь, тем отвратительнее становится. Прошу прощения, что спросила. — Прощение принято. Мой ход. Это в двух частях. Гермиона вздохнула. — Давай. — Ты действительно была такой чистой и невинной, какой казалась в школе? — Насколько невинной я казалась? — Ты однажды пригрозила доложить МакГонагалл, что я использовала Призывающее заклинание в коридоре. Гермиона приподняла бровь. — В том коридоре было чётко указано «Без заклинаний». И ты призвала бутылку Огневиски. Пэнси рассмеялась. — Именно это я и имею в виду. — Ладно, — сказала Гермиона с притворной обороной. — Я заботилась о правилах. Я заботилась об оценках. Я однажды поправила поля в эссе семикурсника, потому что они отступали на дюйм. Это бумага 11 на 8, так что дюйм — это 12,5%... это восьмая часть страницы, Паркинсон. Это практически академический саботаж. — Я не знала, что на этом патруле будет математика. Гермиона закатила глаза. — Я была многим в те времена. Невинной я не была. — За первую часть я ставлю тебе полный балл, но вторая часть… ну… она сложнее. — Давай. — Что самое нечистое ты делала в Хогсмиде? — Я создала тайную организацию детей, чтобы подготовить их к сопротивлению режиму Волан-де-Морта! — Конечно, создала. Но я скорее имела в виду… выпивала? — Сливовое пиво. — Будь серьёзной! — Я серьёзна. Я никогда не напивалась до 22 лет… в Бразилии… на кайпириньях, с шестью монахинями. — Я, возможно, буду распутывать это предложение неделями. Пэнси замолчала, затем спросила — почти академически: — Во что ты была одета? Гермиона моргнула. — Что? — Прости — просто пытаюсь представить всю картину. — Не в монашеское одеяние, — сухо сказала Гермиона. — М-м. Конечно нет. — Ну. Не была пьющей в подростковом возрасте. — Ладно. Внеклассные занятия? — Что это значит? — Секс в Хогсмиде? Гермиона остановилась. — Что?! Пауза. — Нет. Я—нет. Кто вообще—нет, секса в Хогсмиде не было. Пэнси приподняла бровь. Гермиона продолжила идти, лицо горело. В голове: Боже, как она сказала это так небрежно? Как будто это обычный субботний вопрос. Хочешь булочку? Хочешь перепихнуться за «Зонко»? Вслух: — Это совершенно неуместно. Долгая пауза. — Поняла, — мягко сказала Пэнси. — Запишу: я верила в твою невинность. Дафна… не очень. — Я была не невинна… подожди… что Дафна думала, что я делаю? — Она поставила со мной 50 галеонов, что ты тайно спала с половиной старшекурсников к пятому курсу. — …Возможно, я была настолько невинной, насколько казалась. — Я так и думала. — Я много тайком бродила. — Дети могут играть в прятки, Грейнджер. Это не считается. Они как раз приходили в себя после смеха. На щеках Гермионы всё ещё сохранялся лёгкий румянец, а Пэнси — которая притворялась, что не замечает, — поймала себя на том, что убирает непослушный локон за ухо, будто это могло успокоить её сердце. Их шаги наконец нашли ритм. Не совсем синхронный, но достаточно близкий, чтобы чувствовать себя… легко. Затем они повернули за угол. Впереди, за «Скривеншафтом», у старого каменного фонтана, Иша и Тасмин стояли близко. Не драматично. Не нервно. Просто… близко. Тасмин говорила что-то убеждённо, её руки жестикулировали в той тщательной, точной манере, свойственной ей, — будто она продумала мысль прежде, чем произнести. Иша слушала всем телом — сосредоточенно и беззащитно. Затем, без колебаний, она протянула руку и сняла листок с волос Тасмин. Она не поддразнивала. Не сказала ни слова. Просто мягко поправила волосы. Тасмин замерла. Затем она рассмеялась — тихо и удивлённо — и Иша улыбнулась той редкой, личной улыбкой, которую она приберегала для тех, кто заслужил её нежность. Её пальцы нашли пальцы Тасмин, и их руки переплелись. Не как что-то смелое. А как то, что просто… логично следовало сделать на свидании. Пэнси остановилась. Она не хотела этого. Её тело просто… вспомнило что-то. Или забыло, как двигаться. Гермиона замедлилась рядом. На одно невозможное мгновение Пэнси снова почувствовала себя четырнадцатилетней. И семнадцатилетней. И двадцатилетней. И двадцатидевятилетней. Каждой версией себя, которая когда-либо хотела протянуть руку и не сделала этого. Каждой версией, которая хотела чего-то — кого-то — и убеждала себя, что ей это не позволено. Потому что ей и не было позволено. Потому что хотеть девушек означало опасность. Держаться за руки — быть замеченной. А нежность со значком Слизерина и чистокровной фамилией? Это была слабость. А слабость наказывалась. И даже сейчас — даже сейчас — она не могла протянуть руку к женщине рядом с собой. Не по-настоящему. Не после своей непростительной трусости и жестокости. Поэтому она смотрела на Ишу и Тасмин. Она научила Ишу быть непоколебимой. Наблюдала, как она строит стены из кирпичей и остроумия. Но теперь она стояла там, как человек, которому нечего доказывать. Просто рука, которую можно держать. Просто девушка, с которой можно идти рядом. Пэнси сглотнула. Один раз. Вот и всё, чего я для них хочу, — подумала она. — Безопасности, чтобы держаться за руки. Тихо. Гермиона сначала ничего не сказала. Ей и не нужно было. Затем, мягко: — Хорошо для них. Пэнси выдохнула. — Отвратительно, — сказала она лёгким голосом. — Счастливые подростки. Должно быть незаконно. Гермиона тихо рассмеялась — но когда она взглянула в сторону, она увидела что-то хрупкое на лице Пэнси. Будто леса сместились. Будто лёгкость чего-то ей стоила. Они снова пошли. Медленнее на этот раз. Тихо, несколько шагов. Выражение лица Пэнси снова стало закрытым, но тишина между ними всё ещё казалась нежной. Будто что-то хрупкое было названо, даже если только в пространстве между шагами. Гермиона хотела коснуться этого — хотела сохранить эту нить живой — но она не знала, как сделать это, не разорвав её. Поэтому она попробовала что-то нейтральное. — Любимый цвет? — спросила она слабо. Пэнси сначала не ответила. Затем, тихо — почти как признание: — Раньше был розовый. Гермиона повернулась к ней. — Раньше? Что случилось? Плечи Пэнси сжались внутрь, будто её ударили. Гермиона почувствовала это мгновенно — ошибку — но не могла представить, как этот вопрос мог пойти не так. Рука Пэнси метнулась к карману пальто, затем остановилась. Её взгляд упал — не в сторону, просто внутрь. — Я не знаю, как это делать, — сказала Пэнси. Не оборонительно. Просто… пусто. — Я не понимаю, — мягко сказала Гермиона. — Чего ты не знаешь, как делать? И… почему розовый? Пэнси чуть выпрямилась. Вдохнула. И затем, будто вытаскивая что-то из хранилища, к которому не хотела прикасаться: — У Амбридж любимый цвет был розовый. Гермиона остановилась. И вот оно. Их неизбежное прошлое, поднимающееся между ними, как дым. Гермиона вспомнила — внезапно, ярко — как её тащили по коридору, рука Миллисент Булстрод выворачивала её руку под неудобным углом, плечо протестовало. Насмешливые голоса Инспекционной Дружины. Жестокость этого. Беспомощность. Стены были увешаны розовыми прокламациями — с кружевной отделкой, в блёстках, сияющие фальшивой сладостью. И Пэнси, идущая рядом, самодовольная и острая на язык. Что она сказала? Ты ведёшь себя так, будто ты лучше нас, Грейнджер. Но в глубине души ты всегда будешь грязнокровкой, которой повезло — повезло выучить немного магии. Гермионе было пятнадцать. Испуганная. В ярости. И Пэнси пыталась разрезать её словами. Теперь, здесь. Взрослые. Изменившиеся. И всё же— Она не думала об этом моменте годами — и теперь он чувствовался как синяк, на который кто-то надавил, достаточно мягко, чтобы напомнить, что он так и не зажил до конца. Пэнси не встретила её взгляда. Просто смотрела вперёд, хрупкая и обнажённая. Гермиона не знала, что сказать. Слова застряли. Но что-то в том, как стояла Пэнси — эта незащищённость, это признание, вина, которую она даже не назвала, — заставило Гермиону захотеть протянуть руку к чему-то более истинному, чем обвинение. Было время, когда она хотела бы извинений, которых, как она думала, никогда не получит. Но теперь, стоя на краю одного из них — голого, невысказанного, дрожащего — она не была уверена, что с ним делать. Прошлое давило, острое и оправданное. Но женщина рядом с ней выглядела так, будто не могла перестать платить за это. Тихо. Гермиона не хотела извинений. Она просто хотела понять, как Пэнси — эта хрупкая, израненная, тихо свирепая женщина — умудрилась пройти путь от того коридора на пятом курсе до этого места… сейчас. Она медленно вдохнула. — Знаешь, что заставило меня заметить тебя? Пэнси не ответила, но слегка повернулась, слушая. — Мы были на учительском собрании, и Хайтауэр с Малсибером начали бубнить о том, что нынешние дети более распутны из-за разрушения иерархии ухаживаний. Я стояла там, думая: эти козлы, пытаясь придумать, что сказать полезного — и ты просто… разобрала их. Гермиона тихо рассмеялась. Почти недоверчиво. — Ты разрезала их. Перед половиной преподавательского состава. Даже если для этого тебе пришлось разрезать себя. Пэнси замерла. — Я не могла поверить в это. Это не вязалось ни с одной версией тебя, которую я знала. Я всё ещё пыталась переварить это, и ты сделала это снова. Ты сказала — голос Гермионы упал. — «Я не позволю вам сделать со студентами то, что делали со мной. Не в этом замке. Не под моим присмотром». Пауза. Затем: — Они не сказали ни слова. Не смогли. Ты их прикончила. Затем вышла из комнаты. Что-то мелькнуло в глазах Пэнси. Не гордость, точно. Но что-то живое. Она не смотрела на Гермиону. Просто сказала тихо: — Ты не должна видеть меня такой. Пауза. Затем, ещё тише— — Но я… ценю, какой мягкой ты была со мной. Примечания: Гермиона и Пэнси прилагают усилия. Осталось всего 3 главы в этом акте (и они хорошие), затем книга (фанфик) становится ещё лучше. Далее: Пэнси заходит к МакГонагалл.