Что если я полюблю тебя снова?

Время не лечит — оно лишь замыливает оптику, превращая острую, режущую боль в глухую, привычную фоновую хромоту. Апрельские ливни Сеула лениво сменились душным, липким летом, затем рассыпались золотом под ногами в октябре, пока наконец город не занесло колким январским снегом, который Хёнджин и Феликс встречали всё так же — на разных полюсах одной больницы. Они честно пытались держать этот негласный, хрупкий пакт «просто знакомых»: вежливые кивки при встрече у лифта, сухие отчеты о состоянии пациентов и редкие совместные ужины у Минхо, где Бона служила их единственным, живым громоотводом. Хван держал свое слово — он не лез под кожу, не дышал в затылок своими чувствами, став для девочки надежной, доброй тенью, а Феликс постепенно... просто привык к этому присутствию. И вот, спустя ровно год, когда осень снова робко заявила о своих правах, окрасив Сеул в жëлтые тона, их выстроенный по линейке мир снова дал трещину, уступая место стремительно бегущему времени, которое неумолимо отсчитывало недели и месяцы, приближая совершенно новую, неизведанную главу их жизни. Бона выросла пугающе, невероятно быстро, превращаясь из неуклюжего малыша в осознанного, мыслящего человечка со своим характером. Девочке исполнилось уже целых семь лет, и сегодняшний день, первое сентября, навсегда вписывался в историю их маленькой семьи багровыми чернилами, ведь она впервые в своей жизни переступала порог начальной школы. Стоя в просторном, празднично украшенном актовом зале, Феликс поймал себя на мысли, что в свои собственные школьные годы он люто, искренне ненавидел этот осенний день, знаменующий возвращение к нудной рутине и тяжёлым учебникам. Но сейчас, глядя на суету нарядных первоклашек и их взволнованных родителей, терапевт осознал, насколько важным, весомым и сакральным стал для него этот праздник, напоминающий о том, что драгоценные годы летят сквозь пальцы, как мелкий речной песок. За этот бурный год Бона заметно изменилась: она стала чуть более капризной, упрямой, порой откровенно неслушной и даже пыталась спорить с отцом, отчаянно учась выстраивать свои первые хрупкие внутренние границы. Но, несмотря на весь этот бунт в миниатюре, для Феликса она по-прежнему оставалась той самой маленькой беззащитной девочкой, которую он когда-то бережно укачивал на руках. Сегодня был особенный день ещё и потому, что Боне доверили выступить на большой сцене перед всей школой, ведь девочка с самых ранних лет тянулась к искусству, проявляя поразительные успехи в рисовании и чистому, звонкому пению. Для этого триумфального выхода папа выбрал для неё невероятно модное, воздушное белое платье с пышным подолом из фатина, в котором она выглядела как настоящая сказочная фея, спустившаяся с облаков. Ли Минхо стоял прямо по левую руку от Феликса в плотной толпе зрителей, то и дело одобрительно хлопая младшего по плечу, пока сам Ликс изо всех сил закусывал губы, едва сдерживая горячие слёзы безумной отцовской гордости. Мужчина до глубины души не понимал, как его крошечная Бона, которая ещё вчера училась завязывать шнурки, сегодня так уверенно держит микрофон под прицелом десятков софитов. Стоило смолкнуть последним аккордам её праздничной песни, как зал взорвался оглушительными аплодисментами, и Феликс, не помня себя от счастья, стремительно бросился за кулисы, чтобы встретить свою маленькую артистку. — Папочка! Папа, ты видел, я совсем не забыла слова! — радостно закричала Бона, едва завидев отца, и со всех ног бросилась в его раскрытые объятия, шурша своим пышным белым подолом. — Видел, моя хорошая, ты выступила просто невероятно, у меня до сих пор сердце прыгает от радости! — Феликс крепко, до хруста прижал её к своей груди, утыкаясь носом в пахнущие лаком для волос кудряшки и протягивая ей роскошный букет нежных альстромерий. — Ты у меня самая большая молодец на свете, Бона-я. Я так сильно тобой горжусь, что даже слов подходящих найти не могу. — Ну подрасти-то она подросла, а хвастается всё так же, — Минхо с тёплой, искренней усмешкой подошёл ближе, ласково потрепав малышку по пухлой щеке. — Молодец, мелочь. Спела так, что у твоего грозного отца чуть инфаркт от гордости не случился. Держи от меня заслуженную шоколадку, певица. И тут в полумраке за кулисами, где пахло пыльным занавесом и лакированным деревом, неожиданно появился Хёнджин, чьё присутствие заставило Феликса на секунду замереть от удивления. Хван выглядел безупречно, по-королевски эстетично: на нём был дорогой, идеально скроенный тёмно-серый костюм, подчёркивающий его аристократическую бледность, а в длинных, ухоженных пальцах он бережно удерживал небольшой, но невероятно изящный букет из полураскрытых розовых пионов. Бона, заметив своего любимого «дядю Хёни», буквально взвизгнула от восторга, мгновенно выпуталась из рук отца и бросилась к хирургу, смущённо пряча лицо в полах его дорогого пиджака от такого избытка всеобщего внимания. — Дядя Хёни! Ты всё-таки пришёл! Ты видел, как я пела? — Бона задрала голову вверх, сияя своими круглыми глазками-пуговками. — Конечно видел, принцесса, я стоял в самом первом ряду и не пропустил ни единой ноты, — Хёнджин плавно опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и с бесконечной, трепетной нежностью протянул ей розовые пионы. — Это тебе, ты сегодня затмила абсолютно всех девочек в этой школе. Твой голос — настоящее волшебство, Бона-я. — О, раз уж мы все в сборе и такие нарядные, давайте-ка я вас сфотографирую на память, — Минхо задорно хлопнул в ладоши, быстро доставая из кармана брюк свой новенький смартфон. — Ну-ка, встаньте кучнее. Ликс, Хёнджин, зажимайте эту школьницу с двух сторон. Бона, поднимай свои букеты повыше, чтобы все видели, какая ты у нас популярная артистка. Феликс, вопреки своим прежним страхам, послушно сделал шаг вперёд, оказываясь плечом к плечу с Хёнджином, и впервые за долгое время между ними не ощущалось того удушливого, колючего напряжения, которое раньше сжигало все мосты. На самом деле, Ликс в глубине души был искренне, безгранично рад, что Хёнджин проявляет к его дочери такое колоссальное, искреннее внимание, тратя свои редкие свободные часы между сложнейшими операциями. Наблюдая за тем, как Хван бережно придерживает Бону за плечи и та дарит ему свою самую красивую, мягкую и обезоруживающую улыбку, Феликс почувствовал, как его собственное израненное сердце начинает исцеляться, трепеща от какого-то нового, забытого чувства теплоты. Он уже действительно очень давно забыл о былых сиднейских обидах; вся та прошлая, разрушительная боль за этот год окончательно превратилась в бледный, аккуратный шрам, который больше не зудел и не напоминал о себе. Хёнджин и его присутствие в их жизни постепенно перестали быть угрозой, превратившись в обычное, привычное и очень приятное дело в их повседневной рутине, дарящее маленькой Боне то самое счастье, ради которого Феликс был готов переписать любые правила своего закрытого мира. Сразу после завершения торжественной линейки вся компания дружно погрузилась в машину и отправилась в один из лучших семейных ресторанов города, расположенный неподалёку от сквера. Феликс твёрдо вознамерился превратить этот день для Боны в настоящий, запоминающийся праздник, а не в унылое, серое начало одиннадцатилетнего школьного ада, наполненного зубрёжкой и строгими правилами. Заведение встретило их мягким приглушённым светом, ароматами свежей выпечки и огромной, изолированной стеклянной стеной игровой зоной, где Бона, едва успев проглотить пару кусочков детского меню, мгновенно завела знакомство с какими-то нарядными девочками и умчалась строить сложные лабиринты. Оставшиеся за столом взрослые мужчины погрузились в совершенно иную, более камерную атмосферу, вот только Ли Минхо очень быстро почувствовал себя здесь самым настоящим третьим лишним, ненужным элементом в чужой, давно отлаженной системе. Хёнджин, чьё внимание раньше распределялось равномерно, теперь сидел, буквально развернувшись всем телом к Феликсу, и ловил каждое его слово с такой преданностью, словно терапевт читал вслух редчайшее медицинское откровение. Старший несколько раз пытался перехватить инициативу, завести разговор о грядущих больничных графиках или новой сложной реформе здравоохранения, но Хван откровенно, беззастенчиво игнорировал все его реплики, лишь механически кивая головой на автопилоте и не сводя глаз с Ликса. При этом Хёнджин ни на секунду не прекращал молчаливую, трепетную заботу: он то и дело пододвигал к Феликсу тарелку с лучшими закусками, подливал в его чашку горячий ароматный чай и внимательно следил, чтобы тот нормально поел после сумасшедшего предпраздничного утра. Самое поразительное заключалось в том, что сам Феликс либо искренне не замечал этой тотальной, всепоглощающей опеки, либо уже подсознательно считал её абсолютной нормой рутины, поскольку за этот долгий, ровный год успел слишком сильно привыкнуть к постоянному, тёплому и бережному присутствию Хвана за своим плечом. — Ладно, голуби мои, я вижу, что моя скромная персона здесь явно уступает по значимости вашему безмолвному консилиуму, — с лёгкой, понимающей усмешкой проговорил Минхо, поднимаясь из-за стола и бросая короткий взгляд на наручные часы. — Время поджимает, моя экстренная смена начнётся через полчаса, так что мне пора бежать. Рад был повидаться, Бона сегодня просто превзошла саму себя. Ликс, не скучайте тут без меня. Феликс тепло попрощался с хëном, и после ухода Минхо они остались вдвоём с Хёнджином, терпеливо дожидаясь, пока маленькая виновница торжества окончательно набегается со своими новыми подружками. Когда Бона наконец соизволила вернуться к столу, её щёчки горели ярким румянцем, а платье слегка помялось, но девочка категорически, со слезами на глазах отказалась возвращаться домой, упрямо заявляя, что настоящий праздник первого сентября не может закончиться так быстро. Она ухватилась крошечными пальчиками за ладонь Хёнджина, заглядывая ему в глаза со всей той детской верой, против которой у взрослых мужчин просто не существовало надёжного оружия. — Папочка, ну пожалуйста, давай ещё немного погуляем! Я совсем-совсем не устала! — жалобно протянула Бона, преданно глядя на отца. — Дядя Хёни, ну скажи ему, что погода на улице просто замечательная, солнце светит! Мы ведь можем пойти в парк? — Феликс, если ты, конечно, не против и у тебя нет срочных дел в клинике, мы могли бы действительно немного пройтись, — Хёнджин робко, с надеждой посмотрел на Ликса, словно спрашивал разрешения на величайшую милость в своей жизни. — Здесь прямо за углом прекрасный тенистый парк, там сейчас как раз открыли летние киоски. Мы могли бы купить Боне сладкой ваты, посидеть в теньке у фонтана. Давай сделаем для неё этот день идеальным до конца. Феликс, глядя на эту забавную, трогательную коалицию из своей дочери и своего бывшего возлюбленного, лишь мягко, обречённо вздохнул, чувствуя, как последние остатки его строгой взрослой защиты тают без следа под лучами тёплого сентябрьского солнца. — Ну хорошо, уговорили, упрямцы, — улыбнулся Ликс, поднимаясь со стула и поправляя воротник куртки. — Только чур потом сразу домой, делать первые в жизни уроки и собирать портфель. Нам завтра рано вставать. Они вышли на залитую золотистым светом аллею парка, где воздух был пропитан тонким ароматом увядающей зелени и сладкой карамели. Бона, сияя от абсолютного, безграничного счастья, уверенно зашагала прямо посередине, крепко удерживая правой ручкой ладонь своего отца, а левой — длинные, тёплые пальцы Хёнджина. Этот момент со стороны выглядел настолько кинематографично, правильно и по-семейному, что Феликс на секунду почувствовал лёгкий, колючий укол подступившей неловкости, ведь прохожие наверняка принимали их за настоящую, любящую супружескую пару. Однако Ли быстро сделал глубокий вдох, прогоняя навязчивые призраки прошлого, и мысленно убедил себя в том, что в этой прогулке нет абсолютно ничего странного или предосудительного — это просто два старых друга радуют маленького ребёнка в важный для него день. Они не спеша дошли до пёстрого киоска, где улыбчивый продавец вручил Боне огромное, пушистое облако розовой сладкой ваты, которая была едва ли не больше самой девочки. Устроившись на широкой деревянной скамейке в тени раскидистого клёна, взрослые с доброй улыбкой наблюдали за тем, как быстро и увлечённо Бона уничтожает своё липкое лакомство, умудряясь испачкать кончик носа и пышный подол белого платья. Расправившись с ватой в рекордно короткие сроки, девочка звонко хохотнула, вытерла пальцы влажной салфеткой, которую ей тут же заботливо протянул Хёнджин, и, заметив неподалёку яркие пластиковые горки, умчалась штурмовать детскую площадку, оставив мужчин наедине друг с другом. Между Феликсом и Хёнджином воцарилась тишина, но теперь, спустя два долгих года после той кошмарной ссоры в сыром подъезде, эта тишина больше не была удушливой, враждебной или наполненной ледяным напряжением. Они научились дышать в присутствии друг друга, их разговоры стали намного более свободными, глубокими и естественными, словно бурная река их сложных взаимоотношений наконец-то вошла в спокойное, мирное русло, оставляя все острые пороги далеко позади. — Знаешь, Хёнджин... Я часто ловлю себя на мысли, что если бы мне кто-то два года назад сказал, что мы будем вот так сидеть в парке и спокойно обсуждать школу Боны, я бы рассмеялся этому человеку в лицо, — тихо, глядя на колышущиеся от ветра ветки деревьев, заговорил Феликс, и в его голосе послышались мягкие, бархатные нотки. — Время — действительно странная штука. Оно стирает углы, о которые мы когда-то разбивали руки в кровь. Хёнджин медленно повернул голову, всматриваясь в профиль Ликса, на чьих золотистых веснушках сейчас так красиво играли блики солнца, и его сердце привычно сжалось от сладкой, щемящей тоски, которую он научился прятать глубоко под хирургический халат. — Я просто безгранично благодарен тебе, Ликс, — негромко, с абсолютной искренностью ответил Хван, слегка подавшись вперёд и переплетя собственные пальцы. — За то, что ты позволил мне быть рядом. За то, что не прогнал тогда, когда имел на это полное, абсолютное право. Смотреть на то, как растёт Бона, как она улыбается — это лучшее, что происходит со мной в этой жизни. И я никогда, слышишь, никогда не устану говорить тебе спасибо за этот хрупкий мир, который ты мне подарил. Феликс повернулся к нему, встретившись с его тёмным, до краёв наполненным преданностью взглядом, и впервые за много лет поймал себя на мысли, что этот шрам на его сердце больше не просто не болит — он постепенно, незаметно превращается в фундамент для чего-то совершенно нового, надёжного и светлого. ​

***

Раннее сеульское утро едва пробивалось сквозь плотную завесу низких облаков, окрашивая пустые улицы в ровный, стальной оттенок. Феликс уверенно вёл свой автомобиль по привычному маршруту, направляясь в сторону начальной школы. На заднем сиденье, забавно болтая ножками в чистых гольфах, устроилась Бона; её новенький рюкзак с весёлыми аппликациями лежал рядом, а сама девочка задумчиво разглядывала пробегающие за окном витрины закрытых магазинов. В салоне царила сонная, умиротворяющая полутьма, нарушаемая лишь негромким шуршанием шин по влажному после ночной измороси асфальту. Мужчина чувствовал себя вполне комфортно в этой утренней рутине, мягко перебирая пальцами обод рулевого колеса и мысленно прокручивая в голове список грядущих больничных дел на сегодня. — Папочка, ну включи какую-нибудь музыку, пожалуйста, а то ехать так скучно, я сейчас снова усну прямо здесь, — звонкий, сонный голосок Боны эхом разнёсся по салону, заставив Феликса тепло улыбнуться и протянуть руку к сенсорной панели мультимедийной системы. Он наугад нажал на случайный плейлист в рекомендациях, и через секунду из динамиков автомобиля полились первые, кристально чистые и до боли знакомые аккорды акустической гитары, от которых у Ликса мгновенно перехватило дыхание. Это была старая, бесконечно нежная композиция «Сһаѕіng Сars» группы Ѕnоw Раtrоl, чьи первые звуки тяжёлым, раскалённым свинцом отозвались в самой глубине его сознания. Мужчина буквально замер на месте, а его пальцы судорожно сжались на руле, пока сердце устроило безумную чечётку в грудной клетке, ведь эта мелодия когда-то была их личным, неприкосновенным гимном. Феликс слишком хорошо помнил тот дождливый сиднейский вечер, когда Хёнджин, безумно волнуясь и то и дело поправляя воротник белой рубашки, пел эту самую песню со сцены актового зала на благотворительном студенческом концерте их медицинского университета. Хван тогда не сводил глаз с замершего в первом ряду Ликса, вкладывая в каждое слово столько отчаянной, искренней юношеской страсти, что после этого выступления песня намертво вросла в их общую историю. Воспоминания хлынули неудержимым, сокрушительным цунами, мгновенно смывая реальность сеульского утра и унося Феликса назад, в те золотые, безмятежные времена их юности. Он со всей отчётливостью вспомнил их крошечную съемную квартирку на окраине города, залитую закатным солнцем, где эта композиция гремела из старых колонок на полную громкость, заглушая шум уличного трафика. Они тогда вместе готовили какой-то нелепый ужин, весело пачкая друг друга мукой, и Хёнджин, забросив в сторону поварёшку, вдруг подхватил Феликса за талию, увлекая в медленный, неуклюжий танец прямо посреди тесной кухни. Хван тихо напевал эти строки ему прямо в губы, согревая своим горячим дыханием, а Ликс заливисто смеялся, утыкаясь носом в его широкое плечо и чувствуя себя самым защищённым, самым счастливым человеком на всей планете. Тот чистый, беспричинный восторг, вкус сладких капель сока на губах и тёплые объятия любимого человека сейчас казались чем-то призрачным, но таким осязаемым, что Феликс несколько секунд полностью ослеп и оглох для внешнего мира, погрузившись в сладкую пучину прошлого. Из-за этого внезапного, парализующего приступа ностальгии терапевт совершил роковую, непоправимую ошибку — он на долю секунды потерял бдительность, совершенно не заметив, как с правого бока наперерез им на огромной скорости летит внедорожник. Несущийся автомобиль явно пытался проскочить перекрёсток на глубокий, запрещающий красный сигнал светофора, и его водитель, судя по всему, тоже отвлёкся на телефон. Феликс успел лишь краем глаза уловить стремительное приближение огромной тёмной массы и дикий, оглушительный скрежет тормозов, который разрезал тишину утра подобно раскату грома. Сильнейший, сокрушительный удар пришёлся ровно в правую пассажирскую сторону их малолитражки; металл с жутким, хрустящим звуком начал сминаться как фольга, а саму машину от мощного импульса отбросило на несколько метров в сторону, разворачивая юзом по влажному асфальту. Феликса с огромной силой швырнуло вперёд; подушка безопасности сработала с задержкой, и мужчина успел страшно, со всего размаху удариться лбом и виском об жёсткий обод рулевого колеса. В глазах мгновенно вспыхнули тысячи ослепительных неоновых искр, а сознание на секунду подёрнулось липкой, чёрной пеленой, сквозь которую донёсся полный первобытного ужаса, пронзительный крик Боны. Девочка от резкого толчка тоже полетела вперёд, сорвавшись с сиденья, и с силой ударилась маленьким лбом об пластиковый корпус встроенного мультимедийного экрана, расположенного на задней панели переднего кресла. Её крик оборвался так же внезапно, как и начался: испуганная малышка от сильнейшего болевого шока и сотрясения мгновенно потеряла сознание, безжизненной куклой откинувшись назад на сиденье. Феликс, превозмогая дикую, пульсирующую боль в голове и чувствуя, как по его лицу горячей, липкой струйкой стекает тёмная кровь, застилая правый глаз, с огромным трудом заставил себя обернуться назад. Сердце мужчины сжалось в ледяной комок от смертельного, удушающего страха за своего единственного ребёнка, когда он увидел бледное, неподвижное личико дочери со ссадиной на лбу. — Бона... Доченька, малышка моя, очнись, пожалуйста... Слышишь меня? — хрипло, сорванным от паники голосом закричал Феликс, судорожно пытаясь дотянуться до её безжизненной ручки. Он лихорадочно сорвал с себя ремень безопасности, намереваясь немедленно выскочить на улицу, чтобы перебраться на заднее сиденье к дочери, но его ждало новое, кошмарное препятствие. Врезавшаяся в них машина отлетела в сторону, но удар намертво прижал водительскую сторону автомобиля Феликса к ограждению, деформировав кузов так, что ни одна дверь со стороны отца просто физически не могла открыться. Мужчина оказался зажат в железных тисках собственного автомобиля, а салон стремительно заполнялся едким, сизым дымом от разбитого радиатора и пороховых газов подушек безопасности. Борясь с подступающей дурнотой и нарастающим звоном в ушах, Феликс дрожащими, окровавленными пальцами сумел нащупать в кармане куртки уцелевший смартфон и почти вслепую набрал номер экстренных служб. — Алло... Пожалуйста, срочно, перекрёсток у центрального парка, тяжёлая авария, — задыхаясь от боли и подступающих слёз, прохрипел Феликс в трубку, чувствуя, как силы стремительно покидают его тело. — Моя дочь... моя маленькая дочка внутри, она без сознания, зажата на заднем сиденье... Вызовите скорую реанимацию, умоляю вас... Тут сильное кровотечение... Пожалуйста, быстрее... Телефон с глухим стуком вывалился из его ослабевших пальцев на окровавленный коврик, когда сознание Феликса, истощённое потерей крови, жутким стрессом и травмой головы, окончательно померкло. Мужчина бессильно уронил голову на разбитый руль, погружаясь в глухую, ледяную темноту, пока из разбитых динамиков машины всё так же тихо, словно в издевку, продолжали литься нежные аккорды их с Хёнджином сиднейской песни.

***

Хван Хёнджин со скоростью разорвавшегося в закрытом пространстве снаряда летел по стерильным, выбеленным до тошноты длинным коридорам хирургического крыла Сеул Централ. Гулкий, рваный топот его форменных медицинских кроссовок эхом отскакивал от глянцевых стен, заглушая тревожные звуки чужих отделений и писк далёких мониторов. В этот безумный утренний час он шёл на срочную, экстренную операцию, которая не имела ничего общего с его привычной, пускай и сложной, хирургической рутиной, где эмоциям никогда не оставалось места. Сердце мужчины колотилось в рёбра с такой силой, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу, ведь на каталке скорой помощи, доставленной спасателями из дымящегося дорожного месива, лежал не просто безымянный тяжёлый пациент. На операционном столе, опутанный трубками и залитый собственной кровью, находился Ли Феликс — его невосполнимая потеря, его вечная, тщательно скрываемая за маской безразличия любовь, его выстраданное сиднейское солнце, которое Хван когда-то собственноручно обрёк на холодное существование, а теперь рисковал окончательно потерять в бездонной тьме. Ворвавшись в предоперационный блок, Хёнджин судорожными, рваными движениями швырнул свои часы на полку и подскочил к раковине, включая коленом ледяную воду, чтобы смыть с ладоней липкий, парализующий разум страх. Мыло пенилось хлопьями, а руки хирурга, всегда славившиеся своей абсолютной, почти сверхъестественной неподвижностью во время сложнейших надрезов, сейчас мелко, заметно дрожали, из-за чего он с третьей попытки сумел натянуть стерильные латексные перчатки. Ассистентка помогла ему набросить защитный зелёный халат и завязать плотную маску, из-под которой наружу пробивался лишь его безумный, расширенный от подступающей паники взгляд тёмных глаз. Прямо над ухом, перебивая шум льющейся воды, монотонным, чеканящим голосом зачитывал первичный анамнез главный помощник хирурга, молодой интерн, который даже не подозревал, какая личная драма сейчас разворачивается под этими софитами. — Пациент Ли Феликс, тридцать один год, доставлен с места крупного ДТП на перекрёстке у центрального парка, — быстро, глотая окончания слов от общего напряжения, докладывал помощник, лихорадочно перелистывая планшет. — Диагностирована закрытая черепно-мозговая травма, лëгкое сотрясение головного мозга, глубокая рваная рана правой височной и лобной областей с повреждением поверхностной височной артерии. Массивное кровотечение, потеря крови на этапе транспортировки оценивается примерно в два литра. Давление упало до восьмидесяти на сорок, пульс нитевидный, сто сорок ударов в минуту, сознание отсутствует, глубокий сопор. Из сопутствующих — тупая травма грудной клетки от удара о рулевое колесо, но лёгкие чистые, гемоторакса нет. Дочь пациента, семилетняя Ли Бона, сейчас находится в детской реанимации на соседнем этаже, у неё шоковое состояние и лёгкое сотрясение, но её жизни ничего не угрожает, Минхо-сонбэ уже там. Слова о Боне на секунду подействовали на Хёнджина как ушат ледяной воды, заставив его воспалённый мозг вынырнуть из пучины личного горя и включить холодный, расчётливый хирургический автопилот. Хирург с силой зажмурился, делая глубокий, рваный вдох через плотную ткань маски, и мысленно заставил свои дрожащие пальцы окаменеть, превращаясь в безупречный, лишённый эмоций инструмент для спасения жизни. Он понимал своим профессиональным, циничным умом, что от таких повреждений при своевременном вмешательстве Феликс не умрёт, что артерию можно зашить, а кровь восполнить, но первобытный, дикий страх за жизнь любимого человека всё равно выжигал его изнутри дотла. Шагнув сквозь автоматически распахнувшиеся двери в сияющий операционный блок, Хёнджин мгновенно перехватил бразды правления в свои руки, и его голос, обычно мягкий и тихий, прозвучал под куполом ламп подобно хлёсткому удару плети. — Так, всем слушать мои команды, работаем без суеты, чётко по протоколу экстренного гемостаза! — приказал Хёнджин, стремительно подходя к операционному столу и оценивая масштаб катастрофы: бледное, покрытое каплями холодного пота лицо Феликса было наполовину скрыто кровавой коркой, а светлые волосы слиплись в багровые пряди. — Анестезиолог, немедленно подключайте вторую линию, начинаем массивную инфузионную терапию, гоните эритроцитарную массу первой отрицательной группы параллельно с физраствором и плазмой, нам нужно поднять систолическое давление хотя бы до ста, иначе мы потеряем мозг от ишемии! Операционная сестра, мне срочно нужен расширенный набор для сосудистого шва, зажимы «москит», бинокуляры и стерильный физраствор для промывания раны, шевелитесь! В операционной мгновенно закипела слаженная, механическая работа, где каждый участник процесса двигался со снайперской точностью, подчиняясь железной воле ведущего хирурга. Хёнджин бережно, стараясь не думать о том, что прикасается к коже, которую ещё вчера мечтал целовать, раздвинул края рваной раны на виске Феликса, куда ассистент тут же направил струю физраствора, смывая грязь и запекшиеся сгустки. Из повреждённого сосуда толчками продолжала сочиться тёмная, густая кровь, унося с собой драгоценные крохи жизни терапевта, и этот вид заставил Хвана внутренне содрогнуться, но его руки уже работали автономно, выполняя привычные до автоматизма манипуляции. — Зажим сюда, быстро! Осушите рану, я ничего не вижу из-за этого потока! — Хёнджин резко протянул ладонь, в которую сестра мгновенно вложила металлический инструмент. — Накладываю зажим на проксимальный конец артерии... Отлично, пульсация уменьшилась. Давление? Что с давлением, Ким? — Давление медленно ползёт вверх, уже девяносто на пятьдесят, — отозвался анестезиолог, непрерывно щелкая тумблерами на аппарате ИВЛ. — Пульс стабилизируется, сто десять. Трансфузия идёт полным ходом, пациент держится, сердечный ритм синусовый, без аритмии. — Хорошо, не расслабляться, держите этот уровень, — Хёнджин перевёл дыхание, чувствуя, как под маской по его собственной щеке катится капля горячего пота, но он не имел права даже пошевелиться. — Мне нужна тончайшая нить, пролен 6-0. Я буду восстанавливать стенку артерии, чтобы сохранить нормальный кровоток и избежать образования тромбов в будущем. Светите мне точно на лобную кость, чуть левее... Вот так. Хёнджин склонился над раной настолько низко, что его лоб почти касался бинокулярных очков, и принялся накладывать крошечные, аккуратные стежки на разорванный сосуд, вкладывая в это действие всю свою невысказанную, накопленную годами любовь и раскаяние. Каждое движение его длинных пальцев было наполнено безмолвной мольбой к высшим силам; он мысленно заклинал Феликса дышать, бороться, возвращаться назад ради маленькой Боны, которая ждала его на верхнем этаже, и ради него самого, ведь без этого упрямого веснушчатого блондина весь мир Хвана окончательно превратился бы в безжизненную пустыню. Процесс пошёл ровно, без сбоев, стерильная тишина операционной нарушалась лишь мерным, обнадёживающим пиканьем кардиомонитора, который теперь отсчитывал стабильный, ровный ритм возвращающейся жизни Ли Феликса. Хёнджин знал, что сделает всё возможное и невозможное, перешагнёт через любые законы природы, но вытащит своего "друга" из этой темноты, потому что это был его единственный, священный шанс искупить вину перед прошлым.

***

Операция завершилась полным, абсолютным успехом, принеся в душную, пропитанную запахом медикаментов атмосферу операционного блока долгожданное, почти осязаемое облегчение. Хёнджин наложил последние, безупречно аккуратные косметические штрихи на рваные края височной раны, бережно стягивая кожу тончайшей нитью так, чтобы впоследствии на лице Феликса остался лишь едва заметный, тонкий волосок шрама. Ассистенты в последний раз внимательно оценили общие показатели жизнедеятельности пациента, зафиксировав полную стабилизацию гемодинамики и ровный, глубокий ритм дыхания. — Ну вот и всё, коллеги, кровотечение полностью остановлено, дефект артерии устранён, — хриплым от колоссального напряжения голосом произнёс Хёнджин, медленно опуская руки и делая первый за последние несколько часов полноценный выдох. — Прекратить подачу наркоза, переводим пациента на самостоятельное дыхание. Приведите операционное поле в идеальный порядок, обработайте швы и осторожно транспортируйте Ли Феликса в палату. Всем спасибо за работу, вы сегодня спасли человеческую жизнь, сработали как часы. Весь медицинский персонал облегчённо выдохнул, люди начали устало стягивать маски, на их бледных лицах проступали следы от плотных резинок, а в воздухе повисли негромкие слова взаимной благодарности и похвалы. Хёнджин лично проконтролировал весь процесс перекладывания Феликса на мягкую каталку, а затем, воспользовавшись своим весомым статусом ведущего хирурга клиники, распорядился перевести его в лучшую изолированную VIP-палату терапевтического корпуса. Мужчина, не задумываясь ни на секунду, полностью взял на себя все финансовые обязательства, молча оплатив из собственного кармана дорогостоящую операцию, реанимационный пакет и последующий реабилитационный уход. Через полчаса, когда Феликс уже лежал в тихой, залитой мягким утренним светом палате, опутанный капельницами с восстанавливающими растворами, на пороге появился измотанный Ли Минхо; его форменная хирургическая пижама была измята после тяжёлой смены. Хёнджин, не отходивший от кровати "друга" ни на шаг, тут же резко поднялся навстречу хёну, и в его тёмных глазах снова вспыхнул искренний, удушающий страх за судьбу маленького громоотвода их сложной вселенной. — Хён, слава богу, ты пришёл, — шёпотом, стараясь не разбудить спящего Феликса, обратился к нему Хёнджин, делая шаг навстречу. — Как Бона? Что с её состоянием? Спасатели сказали, она сильно ударилась головой, я места себе не находил, пока зашивал Феликса. — Успокойся, Джинни, всё самое страшное уже позади, — Минхо устало потёр переносицу, бросая короткий, пронзительный взгляд на спящего на кушетке младшего. — Малышка всё это время отдыхала в общем педиатрическом стационаре под капельницами, у неё обычный сильный испуг и лёгкое сотрясение. Мы уже полностью обработали ссадину на её лбу, зашили там буквально пару миллиметров, ничего серьёзного. Сон у неё сейчас глубокий, здоровый, показатели в полной норме, так что как только она окончательно проснётся и придёт в себя, её можно будет спокойно забирать домой. Хёнджин с облегчением закрыл глаза, чувствуя, как с его плеч свалилась огромная, давящая глыба ответственности за эту маленькую хрупкую жизнь. — Хён, тогда у меня к тебе огромная просьба... Пожалуйста, забери Бону к себе домой сразу, как только она откроет глаза, — тихо, но твёрдо проговорил Хёнджин, бросая взгляд на бледное лицо Феликса с плотной марлевой повязкой на голове. — Малышке сейчас категорически нельзя видеть своего отца в таком жутком, беспомощном состоянии. Это нанесёт ей глубокую психологическую травму, она ведь и так лишилась матери. Я уверен, что сам Феликс меньше всего на свете хотел бы, чтобы дочь видела его слабым и израненным. — Да, Хван, здесь я с тобой согласен, — Минхо понимающе кивнул, и его строгий взгляд немного смягчился. — Пусть Ликс побудет здесь, в тишине и покое, отдохнёт под нашим пристальным присмотром врачей, пока его голова полностью не заживёт, а гемоглобин не придёт в норму. Ему сейчас нужен тотальный покой без лишних семейных забот. Старший сделал шаг вперёд и крепко, ощутимо постучал ладонью по осунувшемуся плечу Хёнджина, заставляя того вскинуть голову. — Ты сделал просто чертовски хорошую работу сегодня, Хёнджин, вытащил его с того света. Спасибо тебе. Я пошёл к Боне, буду на связи. Когда дверь за Минхо тихо захлопнулась, погружая VIP-палату в звенящую, уединённую тишину, Хёнджин медленно опустился на край жесткого стула возле постели больного. Мужчина судорожно, со свистом выдохнул скопившийся в лёгких горячий воздух и несмело, с поразительной трепетностью протянул свою длинную ладонь, бережно беря прохладные, исхудавшие пальцы Феликса в свои руки. Он так сильно, так безумно переживал за него эти бесконечные часы, балансируя на грани собственного рассудка, что сейчас это слабое, едва уловимое тепло чужого пульса казалось ему величайшим чудом во всей вселенной.

***

Спустя долгий, тягучий час Феликс наконец начал медленно приходить в себя, постепенно выплывая из липкого, вязкого омута медицинского сна. Наркоз ещё не успел полностью выветриться из его истощённого организма, поэтому поначалу мужчина совершенно не мог сориентироваться в пространстве: побелённый потолок VIP-палаты расплывался перед глазами туманным молочным пятном, а в ушах стоял монотонный, раздражающий гул. Когда действие препаратов окончательно ослабло и сознание вернуло былую чёткость, Ликс с трудом приподнял отяжелевшую, скованную тупой болью голову от подушки и сразу же наткнулся взглядом на застывшую рядом фигуру Хёнджина. Хвану не нужно было звать дежурных врачей или реаниматологов — как опытный практикующий хирург, он мгновенно считал изменение состояния пациента по датчикам мониторов и сразу же включил профессиональный режим. Хёнджин бережно, но настойчиво придержал Феликса за плечо, не позволяя ему делать резких движений, и мягко опустился на край кровати, начиная первичный неврологический осмотр. Мужчина поднял руку, выставив вперёд длинные тонкие пальцы, и внимательно вгляделся в зрачки блондина, проверяя их реакцию на свет. — Ли Феликс, не дергайся, пожалуйста, полежи спокойно, — негромко, успокаивающе проговорил Хёнджин, плавно перемещая руку из стороны в сторону. — Фокусируй взгляд на моих пальцах. Сколько ты видишь? Назови число. Хорошо. Слышишь меня чётко? В ушах не звенит? Попробуй аккуратно пошевелить пальцами рук и ног. Отлично. А теперь скажи мне, ты помнишь, что именно произошло на перекрёстке? Феликс судорожно сглотнул, чувствуя сильную сухость во рту, и в его памяти, подобно вспышкам молнии, начали восстанавливаться кошмарные события этого утра: оглушительный скрежет тормозов, летящий сбоку внедорожник, сминающийся металл кузова и... пронзительный, оборвавшийся на полуслове крик дочери. Мужчина резко, в панике попытался приподняться на локтях, напрочь игнорируя пульсирующую боль в пробитом виске, а его бледное лицо в секунду покрылось испариной. — Бона... Где она? Хёнджин, умоляю, скажи, где моя дочь? — сорванным, сиплым голосом закричал Феликс, хватая хирурга за рукав медицинского халата с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Что с ней? Она была сзади... она ударилась... Она жива?! Не молчи, пожалуйста! — Феликс, лежать! Спокойно, я сказал, тебе категорически нельзя сейчас поднимать давление, — Хёнджин проявил жёсткую профессорскую хватку, аккуратно, но непреклонно укладывая терапевта обратно на подушки и накрывая его ладонь своей. — Дыши глубже. С Боной всё хорошо, слышишь меня? С ней абсолютно всё в порядке. У неё лишь лёгкое сотрясение и небольшой испуг, наши педиатры её полностью осмотрели и обработали крошечную ссадину на лбу. Минхо-хён буквально полчаса назад забрал её к себе домой, она сейчас в полной безопасности, сытая и спит в своей кроватке. Твоей дочери ничего не угрожает, клянусь тебе. Феликс, услышав эти спасительные слова, облегчённо, со свистом выдохнул скопившийся в лёгких воздух и внезапно полностью замолк, резко отвернувшись к стене и закрыв лицо дрожащей окровавленной рукой. Чёрт... Он так отчаянно пытался казаться сильным, так долго строил из себя несокрушимого отца-одиночку, но сейчас, после пережитого смертельного ужаса, его внутренние плотины окончательно рухнули. Ликс всё же не сдержался: его плечи судорожно дернулись, и из груди вырвался глухой, надрывный всхлип, заставивший Хёнджина мгновенно напрячься и податься вперёд. — Феликс?.. — тихо, с глубокой тревогой позвал Хван, всматриваясь в его содрогающуюся спину. Ли плакал, отчаянно прикусив до крови собственные губы и зажмурив глаза, чтобы не зареветь в голос на всю палату, но горячие, горькие слёзы всё равно непрерывным потоком текли по его щекам, исчезая под марлевой повязкой. Весь тот первобытный, удушающий страх, который он испытал в задымлённом салоне машины, глядя на неподвижное тело своего ребëнка, теперь выходил наружу через эти безвольные рыдания. — Бона-я... Моя маленькая доченька... Я так боялся, Хёнджин... Я так безумно сильно испугался за неё, — сквозь горькие слёзы, давясь словами, шептал Феликс, ещё сильнее утыкаясь лицом в ладонь. Хёнджин тяжело вздохнул, чувствуя, как от этого чужого плача у него самого внутри всё разрывается на мелкие куски, и сел ещё ближе, осторожно положив большую, тёплую ладонь на подрагивающее плечо Феликса, начиная медленно, убаюкивающе поглаживать его через ткань больничной рубашки. — Всё хорошо, Феликс-а... Всё самое страшное уже позади, слышишь? Вы оба живы, вы в безопасности, — мягко, как в их самые далëкие сиднейские времена, приговаривал хирург, пытаясь забрать себе хотя бы каплю чужой боли. Феликс немножечко помотал головой из стороны в сторону, тут же поморщившись от резкой, тупой боли в лобной кости, и упрямо выдохнул: — Нет, Хёнджин, ты не понимаешь... А если бы удар был сильнее? Что, если бы с ней действительно случилось что-то непоправимое? Я... я должен был смотреть по сторонам, должен был быть в сто раз более ответственным отцом! Я отвлёкся, я заслушался эту чертову музыку... Это полностью моя вина, я не уберёг её... Я... Хёнджин вдруг просто не выдержал этой невыносимой, несправедливой самокритики и того, как Феликс собственноручно загоняет себя в ад чувства вины. Мужчина, повинуясь мощному внутреннему порыву, резко подался вперёд, протянул руки и нежно заключил Феликса в свои широкие, надёжные объятия, слегка прижимая его к своей груди. Феликс от такой внезапной, сокрушительной близости резко замер, его дыхание на секунду перехватило, но уже в следующее мгновение он словно сломался окончательно. Блондин судорожно вцепился пальцами в плотную ткань кардигана Хёнджина, упёрся лбом в его плечо и зарыдал в голос, крупно дрожа всем телом. В этих отчаянных объятиях он наконец-то позволил себе побыть слабым, признавая свой самый главный, потаённый страх, который преследовал его все эти годы после смерти жены. — Я так боюсь, Хёнджин... Я безумно боюсь, что потеряю её тоже... Я просто не переживу, если с ней что-то случится, понимаешь? Она — всё, что у меня осталось, — захлебываясь слёзами, глухо кричал Феликс в чужую шею. Хёнджин лишь крепче сжимал объятия, баюкая его на своих руках, и медленно кивал, чувствуя, как его собственное плечо стремительно пропитывается горячей влагой. — Я знаю, Феликс, я всё знаю и понимаю... Но я клянусь тебе, всё будет хорошо. Правда. Ты прекрасный, самый лучший отец, слышишь меня? Феликс, постепенно успокаиваясь от ровного, уверенного стука сердца Хёнджина под своими пальцами, слабо кивнул, ещё сильнее зарываясь носом в изгиб его шеи, и едва слышно, искренне прошептал: — Спасибо тебе... Хёнджин... Спасибо, что спас меня. Хван от этого тихого, родного шёпота на секунду полностью окаменел, его сердце пропустило удар, а к горлу подкатил тяжёлый ком. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это звенящее, хрупкое чудо их внезапного единения, и лишь крепче прижал блондина к себе, выдохнув в его светлые волосы: — Не за что... Абсолютно не за что. Феликс медленно, словно сквозь силу преодолевая гравитацию, немного отстранился от Хёнджина, неохотно разрывая этот внезапный, отчаянный кокон из чужого тепла и надёжных рук. Его дыхание всё ещё оставалось прерывистым, рваным, а подрагивающие пальцы неловко соскользнули с плотной ткани тёмного кардигана хирурга, оставляя после себя едва заметные заломы. Ликс поднял свои потемневшие, опухшие от пролитых слёз глаза и пристально, с какой-то обнажённой, беззащитной растерянностью посмотрел прямо в лицо мужчины, замирая в сантиметре от него. Хёнджин тоже неловко, почти благоговейно замер, боясь шевельнуться и спугнуть это звенящее мгновение абсолютной искренности, в котором они не находились долгие, беспросветные годы. Взгляд Хвана скользил по бледной коже блондина, по россыпи золотистых веснушек, ставших из-за кровопотери ещё более заметными, и в этом взгляде читалось такое бесконечное обожание, что воздух в палате, казалось, раскалился до предела. Хёнджин осторожно, с поразительной трепетностью протянул свои длинные, сухие пальцы к лицу Феликса и подушечкой большого пальца мягко, едва касаясь, вытер горячие слёзы с его щеки, смахивая остатки пережитого кошмара. — Тебе больше идёт улыбаться, Феликс, ты же знаешь, — негромко, бархатным и непривычно сиплым от подступивших эмоций голосом проговорил Хёнджин, и на его искусанных губах появилась робкая, бесконечно нежная улыбка. — Твои слёзы всегда были для меня самым тяжёлым испытанием, ещё со времён университета. Не плачь больше, пожалуйста, всё ведь уже хорошо. Феликс от этих слов и от интимного, обжигающего прикосновения чужих пальцев к своей коже покраснел немного, чувствуя, как к бледным щекам стремительно приливает густой, смущённый румянец, вступая в резкий контраст с белизной медицинской повязки на лбу. Он неловко, судорожно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и, окончательно испугавшись собственной внезапной слабости, отстранился до конца, мягко убирая руку Хёнджина от своего лица. Мужчина поспешно откинулся назад на приподнятое изголовье функциональной кровати, ложась поровнее на белоснежные подушки и отводя взгляд в сторону большого больничного окна, за которым утреннее солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь пелену сеульского смога. Ему было невыносимо трудно признать, что в объятиях человека, который когда-то разрушил его мир, он на несколько минут обрёл такое долгожданное, абсолютное спасение от пожирающего изнутри страха. Хёнджин тихо, понимающе улыбнулся, глядя на эту очаровательную попытку бывшего возлюбленного спрятаться в раковину напускной строгости, хотя у самого хирурга внутри всё буквально пело от робкой надежды. — О, я вижу, кто-то у нас тут очень сильно смутился, да? — с мягкой, безвредной поддёвкой заметил Хван, слегка наклоняя голову набок и продолжая внимательно улавливать каждое изменение в мимике терапевта. — Твои уши тебя выдают, они горят так же ярко, как и тогда, в Сиднее, когда ты стеснялся моих комплиментов. — Неправда, ничего я не смутился, Хван Хёнджин, — Феликс тут же резко отверг это предположение, упрямо нахмурив брови и заставив себя повернуться обратно к собеседнику, хотя голос его всё ещё немного дрожал от отголосков недавней истерики. — Перестань выдумывать глупости и строить из себя великого. Мне просто... просто чертовски неловко плакать перед тобой, вот и всё. Я взрослый человек, врач, отец, в конце концов, а разрыдался тут как маленький ребёнок, потерявший игрушку. Это глупо и непрофессионально с моей стороны. Хёнджин укоризненно покачал головой, и его лицо вновь стало серьёзным, наполненным той зрелой, глубокой мудростью, которую он приобрёл за годы тяжёлой работы и личного одиночества. Он придвинул свой стул ещё ближе к постели, сокращая расстояние между ними до минимума, но больше не позволяя себе нарушать личные границы Феликса без его молчаливого согласия. — Феликс, послушай меня внимательно, — твёрдо, с нажимом произнёс Хёнджин, заглядывая в самую глубину чужих испуганных глаз. — Тебе абсолютно нечего стесняться меня, слышишь? Ни сейчас, ни вообще когда-либо. Ты только что пережил страшную аварию, твоя машина разбита, ты едва не потерял самое дорогое, что у тебя есть — Бону. То, что ты дал волю эмоциям и выплакал весь этот скопившийся ужас — это не слабость. Это нормальная, здоровая реакция живого человека, у которого есть сердце. Слабость — это притворяться каменным и уничтожать себя изнутри этой фальшивой гордостью. Перестань закрываться от меня хотя бы тогда, когда тебе по-настоящему плохо. Феликс на секунду замер, поражённый этой искренней, бьющей точно в цель речью, а затем на его губах появилась слабая, горько-сладкая усмешка, в которой сквозила тёплая, едва уловимая ностальгия. Он покачал головой, чувствуя, как ледяная стена, которую он так усердно возводил между ними целый год, даёт очередную, глубокую трещину. — Ты всё так же умеешь красноречиво говорить, Хван... — негромко, с едва заметным вздохом констатировал Феликс, и в его взгляде впервые за долгое время промелькнуло что-то похожее на прежнее, сиднейское доверие. — Подбираешь слова так идеально, будто у тебя в голове встроенный учебник по дипломатии. Совсем не изменился в этом плане. Всё такой же невыносимый идеалист, который считает, что может починить абсолютно всё вокруг своими красивыми фразами. — Изменился, Ликс, поверь мне, я изменился очень сильно, — тихо, с набежавшей на лицо тенью застарелой вины ответил Хёнджин, опуская взгляд на свои ладони. — Раньше я тратил своё красноречие на то, чтобы оправдать собственный эгоизм и амбиции. А сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь не ради красивых фраз. Я здесь ради тебя и Боны. И если мои слова могут хоть немного уменьшить твою боль, я буду говорить их до тех пор, пока у меня не закончится голос. Феликс искренне, до глубины души удивился, услышав эти слова, в которых не осталось ни капли прежнего эгоцентризма или желания казаться лучше, чем он есть на самом деле. Хван Хёнджин, всегда бывший для него загадкой за семью печатями, сложным ребусом с двойным дном, сейчас сидел перед ним абсолютно безоружный, обнажая душу с такой пугающей, сокрушительной искренностью, какая бывает только у людей, стоящих на краю бездны. Ликс внимательно вгляделся в его осунувшееся лицо, подмечая каждую деталь: рваное, тяжёлое дыхание, судорожно переплетённые пальцы рук и ту невыносимую, вековую тоску, что застыла в глубине его тёмных зрачков. Блондин почувствовал, как внутри него что-то окончательно перевернулось, ломая старые стереотипы и заставляя по-новому взглянуть на всё то, что происходило между ними в течение последнего года. То, как Хёнджин безропотно сносил его холодность, как бережно и трепетно относился к Боне, заменяя ей доброго ангела-хранителя, и как сегодня вырывал его самого из лап смерти в операционной — всё это слишком сильно, необратимо повлияло на мысли отца-одиночки, заставляя растаять даже самые прочные ледники застарелой обиды. — Хёнджин... ты действительно удивляешь меня, я даже не думал, что ты способен на такую открытость, — тихо, со слабым вздохом произнёс Феликс, аккуратно поправляя край больничного одеяла свободной рукой. — Послушай, если ты всё ещё так сильно изводишь себя, так отчаянно волнуешься за ту нашу кошмарную ссору в подъезде, то совершенно зря, потому что я давно, очень давно простил тебя. Жизнь слишком коротка и непредсказуема, сегодняшнее утро мне это наглядно доказало, чтобы тратить её на хранение старого яда. Я вправду считаю тебя близким, по-настоящему родным человеком сейчас, ведь то, что ты делаешь для нас с дочерью, невозможно не оценить. Тогда, в Сиднее, и даже год назад я искренне считал тебя законченным, сухим эгоистом, способным думать только о своей карьере, но сейчас я ясно вижу, что это абсолютно не так. Ты изменился, и я это признаю. Хёнджин слабо, но невероятно облегчённо улыбнулся, и эта улыбка на секунду озарила его бледное, измученное лицо, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи. Он был искренне, бесконечно рад услышать эти слова, ведь они означали, что долгие месяцы его безмолвного, верного служения не прошли даром, но вместе с тем внутри него росла отчаянная, болезненная решимость пойти до самого конца. Хирург глубже вдохнул пропитанный антисептиками воздух VIP-палаты, сильнее сжал прохладную ладонь Феликса в своих руках и заговорил вновь, но теперь его голос звучал тише, вибрируя от подступающего к горлу застарелого, невыплаканного горя. — Я счастлив, Феликс, правда... у меня прямо гора с плеч свалилась от твоих слов, но мне нужно сказать тебе кое-что ещё, что-то очень важное, — Хёнджин на мгновение запнулся, подбирая слова, которые годами выжигали его сердце изнутри, превращая в пепел. — И... было бы просто пределом моих мечтаний, если бы ты позволил мне остаться с вами подольше, и... как бы эгоистично это ни звучало, не просто как знакомый или безликий друг семьи. Пожалуйста, не перебивай меня, дай мне высказаться, я знаю, что давал тебе святое обещание не встревать со своими чувствами между нами, не рушить твой покой, но я больше не могу носить эту ложь в себе. Мы должны наконец-то поговорить об этом. О том самом проклятом дне, когда я бросил тебя в Сиднее одного, без нормальных объяснений, просто собрал вещи, уехал и... соврал. Крупно, подло, чудовищно соврал тебе в лицо. Феликс удивлённо приоткрыл рот, его брови взлетели вверх, а в глазах мелькнул предвестник бури, но Хёнджин лишь крепче перехватил его пальцы, не позволяя отстраниться и уйти в привычную глухую защиту. — Всё то, что я наговорил тебе тогда перед уездом — про то, что я тебя никогда не любил, про то, что ты якобы худшее, что вообще произошло со мной в жизни — это всё сплошное, гнилое враньё от первого до последнего слова, — отчаянно шептал Хёнджин, и в его глазах блеснули горькие слёзы раскаяния. — Господи, Феликс, ты — самое лучшее и прекрасное, что вообще когда-либо было в моей жалкой жизни, и моя любовь к тебе ни тогда, в Сиднее, ни все эти долгие, пустые семь лет, ни сейчас ни на секунду не угасала. Я соврал тебе тогда, переступив через себя, растоптав собственное сердце, только ради одной цели — чтобы ты смог нормально, спокойно жить, чтобы тебя не уничтожили. Мой отец... мой отец был ужасным, жестоким и глубоко погрязшим в долгах человеком, о чём я тогда даже не догадывался, пока не стало слишком поздно. Он за моей спиной подписал кабальные бумаги с американскими инвесторами, заключил официальный брачный контракт с влиятельной семьёй, продавая меня им в качестве зятя, чтобы полностью оплатить свои бесконечные счета, проигранные расходы и миллионные кредиты. Он буквально продал меня им, как вещь на аукционе, и у меня не было ни единого шанса, ни малейшего права отказаться от этой сделки, ведь на кону стояла твоя жизнь, Феликс. Отец узнал о нас, он прислал мне фотографии твоей квартиры и прямо пригрозил, что если я устрою бунт, его кредиторы сотрут тебя в порошок, уничтожат твою медицинскую карьеру и тебя самого. Я знаю, как ничтожно, трусливо и жалко это звучит из моих уст спустя столько лет, мне бесконечно жаль за каждую ту грязную фразу, которой я плюнул тебе в душу... Но я всё равно обязан был рассказать об этом, хотел открыть тебе правду, чтобы наконец смыть эту удушающую ложь со своего сердца. Возможно, это тоже мой чистый, эгоистичный порыв, но я правда безумно, до сих пор люблю тебя, Феликс... Феликс сидел на своей больничной кровати, буквально замерев и превратившись в восковую фигуру; он был в таком глубоком, неописуемом шоке, что на несколько секунд в палате воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь писком приборов. Его сознание категорически отказывалось переваривать этот огромный, сбивающий с ног поток информации, который разом переворачивал всю его личную историю последних семи лет с ног на голову, превращая выстраданную реальность в какой-то абсурдный фарс. Мужчина и представить себе не мог, какая страшная, кровавая драма разыгрывалась за кулисами его личной трагедии, пока он в одиночестве пил горькие слёзы в Сиднее, проклиная Хёнджина за предательство. — Это... это правда, Хёнджин? Ты сейчас не шутишь со мной? — хрипло, едва шевеля губами, спросил Феликс, и его взгляд заметался по лицу хирурга в поисках хоть малейшего признака фальши. Хёнджин лишь тяжело, утвердительно кивнул головой, утирая свободной рукой набежавшую слезу, и его плечи бессильно опустились под тяжестью этих воспоминаний. — Да, это абсолютная, чистая правда, клянусь тебе всем, что у меня осталось, — тихо ответил Хван, смотря на него с затаённой надеждой. — Сразу после внезапной смерти отца я влез в огромные долги, работал сутками без сна, но полностью покрыл все его оставшиеся кредиты перед той семьёй, через суды расторг этот фиктивный брак и аннулировал контракт. Как только я стал свободен, я сразу же бросился искать тебя, полетел в Сидней, обошёл все наши старые места, но тебя там уже не было. А потом я узнал, что ты вернулся в Корею, и приехал сюда, в Сеул ради того, чтобы быть к тебе ближе. Феликс сидел, буквально открыв рот от изумления, его дыхание перехватило, а в голове со свистом крутились шестерёнки, судорожно перестраивая картину прошлого. Твою мать... Это было настолько дико, настолько ломало всю его привычную логику, что внутри терапевта поднялась целая буря из гнева, облегчения и горького сожаления о потерянном времени. Значит, все эти годы, пока он строил из себя невинную жертву и лелеял свою обиду, Хёнджин нёс на своих плечах этот неподъёмный, адский крест, спасая его жизнь ценой собственного счастья? Ликс медленно запустил пальцы в свои светлые волосы, игнорируя ноющую боль в ране, и тихо, растерянно выругался вслух, не в силах сдержать эмоций перед лицом этой суровой, обнажённой правды. — Твою мать, Хван Хёнджин... Каким же ты был дураком, — глухо произнёс Феликс, и в его глазах снова блеснули слёзы, но на этот раз это были слёзы глубокого, щемящего сострадания. — Зачем... зачем нужно было всё решать в одиночку? Неужели ты думал, что я бы не разделил с тобой эту ношу? Хван Хёнджин растерянно вскинул голову, совершенно не понимая той странной, болезненной смеси сочувствия и мягкого упрёка, которая сейчас отчётливо читалась в медовых глазах Феликса. Хирург, привыкший просчитывать на несколько шагов вперёд сложнейшие клинические случаи, сейчас чувствовал себя беспомощным первокурсником перед лицом этой простой, но сокрушительной человеческой логики, исходящей от израненного терапевта. Он искренне полагал, что его давнее решение принять весь удар на себя, превратившись в глазах любимого человека в бездушного монстра, было единственным верным выходом, способным уберечь Ликса от безжалостных жерновов отцовского гнева. Но Феликс лишь горько покачал головой, и на его бледных губах промелькнула блёклая, вымученная улыбка, отражающая всю ту глубину разочарования, которую он испытывал из-за чужого многолетнего безмолвия. — Хёнджин, ты действительно до сих пор не понимаешь, какую глупость ты совершил, решив сыграть в благородного мученика за моей спиной? — негромко, с едва заметной дрожью в глубоком голосе заговорил Феликс, устремляя на него свой пронзительный, очищенный от былой злости взгляд. — Если бы ты тогда просто пришёл ко мне, сел рядом и рассказал чистую, пускай и самую страшную правду о долгах твоего отца и угрозах кредиторов, неужели ты думал, что я бы отвернулся? Я бы всё понял, Хёнджин. Я бы разделил с тобой эту ситуацию, встал бы плечом к плечу, поддержал в самый тяжёлый момент, и, если бы потребовалось, я бы ждал тебя столько лет, сколько нужно, пока ты разгребаешь это проклятое наследство. Мы были парой, мы строили планы, а ты просто выставил меня за дверь своей жизни, лишив права выбора. — Феликс... у меня буквально земля уходила из-под ног, когда я видел те фотографии твоей квартиры на столе у отца, — отчаянно, пытаясь оправдаться перед самим собой, выдохнул Хёнджин, и его длинные пальцы судорожно сжались на краю больничного пододеяльника. — Я слишком сильно любил тебя, чтобы позволить этим ублюдкам причинить тебе хоть какую-то боль. Меньше всего на свете я хотел, чтобы ты страдал из-за грехов моей семьи, ломал свою многообещающую медицинскую карьеру и жил в постоянном, удушающем страхе за свою безопасность. Моя ложь казалась мне тогда единственным надёжным щитом, который мог прикрыть тебя от этого кошмара. Феликс молча подался вперёд, превозмогая тягучую, ноющую боль в раненом виске, и уверенным, мягким жестом перехватил дрожащую, прохладную руку Хёнджина, крепко переплетая их пальцы между собой. Это прикосновение, наполненное старым, почти позабытым теплом, заставило хирурга вздрогнуть и замереть, ловя каждое движение напротив. — Но ты ведь понимаешь, Хван, что в итоге я пострадал в сто раз сильнее именно от твоего гнилого вранья, а не от суровой реальности? — тихо, с глубоким вздохом произнёс Феликс, смотря на их соединённые ладони. — Твои слова о том, что я — худшее, что с тобой случалось, выжигали мне душу каждый божий день на протяжении семи лет. Это разрушило мою веру в людей, заставило сомневаться в каждом искреннем чувстве. Правда ранит один раз, Хёнджин, а вот ложь заставляет кровоточить годами, превращая жизнь в медленную пытку. Хёнджин на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него с глухим треском рушится последняя иллюзия собственной правоты, уступая место полному, сокрушительному осознанию масштаба совершённой ошибки. Он медленно опустил голову, касаясь лбом их переплетённых рук, и из его груди вырвался глухой, надрывный вздох, в котором звенело накопленное годами раскаяние. — Прости меня, Ликс-а... Господи, просто прости меня за то, что я оказался таким слепым, трусливым эгоистом, — едва слышно прошептал Хёнджин, и его плечи бессильно опустились. — Я хотел как лучше, а в итоге собственноручно превратил твою жизнь в ад. Мне нет оправдания, я знаю. Феликс тепло, невероятно мягко улыбнулся, и эта улыбка, тронувшая его бледные губы, окончательно разогнала остатки утренней тьмы в стерильных стенах VIP-палаты. — Ну подними уже голову, глупый хирург, — ласково проговорил блондин, слегка потянув Хвана за руку на себя. — Я же тебе уже сказал, что давно, очень давно простил тебя. Твоё наказание за эту ложь длилось ровно столько же, сколько и моё, я ведь видел, какими глазами ты смотрел на меня весь этот год. Хватит кормить призраков прошлого, они этого не заслужили. Между ними внезапно повисла странная, густая и звенящая тишина, но теперь она больше не была наэлектризована враждебностью или упрёками; она дышала чем-то интимным, хрупким и давно потерянным. Феликс внимательно вглядывался в красивые, до боли родные черты лица Хёнджина, замечая мелкую дрожь на его пушистых ресницах и то, как тяжело вздымается его грудь под медицинским халатом. В какой-то момент Ликс просто не выдержал этого невыносимого, затянувшегося ожидания, которое разделяло их сердца подобно невидимой бетонной стене. Мужчина, повинуясь мощному внутреннему импульсу, решительно придвинулся ближе к краю кровати, плавно приподнялся на локтях и, мягко прикрыв глаза, потянулся вперёд, накрывая губы Хёнджина своими в робком, трепетном поцелуе. Хван в ту же секунду буквально окаменел на месте, его дыхание полностью перехватило, а сознание на долю секунды отключилось, отказываясь верить в реальность происходящего чудодейственного момента. Феликс, почувствовав эту внезапную, парализующую заминку со стороны хирурга, отстранился буквально на миллиметр и смущённо, с тихим придыханием прошептал прямо ему в губы: — Да поцелуй ты меня уже в ответ, Хван... Это вообще-то жутко смущает, когда проявляешь инициативу первым, а ты застыл как мраморный памятник... Этот сонный, ворчливый и такой до боли родной шёпот мгновенно вернул Хёнджина к жизни, заставляя его внутренние детонаторы сработать на полную мощность после стольких лет эмоционального голода. Мужчина бережно, стараясь не задеть повязку на голове блондина, обвил ладонями его тёплое лицо, запуская пальцы в мягкие светлые волосы, и ответил на поцелуй со всей той отчаянной, накопленной годами страстью, о которой он безумно мечтал каждую одинокую ночь. Это был долгий, глубокий и умопомрачительно нежный поцелуй, стирающий без следа все семь лет разлуки, обид и фальшивых пактов о нейтралитете; они словно заново учились дышать друг другом, растворяясь в этом украденном у больничной рутины мгновении. Но Хёнджин, даже находясь на грани полного блаженства, оставался практикующим врачом: он вовремя вспомнил, что Феликс только что перенёс тяжелейшую операцию и потерял много крови, а значит, длительная нехватка кислорода и лишнее волнение могли спровоцировать резкий спазм сосудов. Хирург с огромным трудом заставил себя разорвать этот сладкий контакт, медленно отстраняясь и взволнованно заглядывая в затуманенные глаза Феликса, пока его собственные пальцы продолжали нежно гладить чужие скулы. — Феликс-а... Посмотри на меня, всё в порядке? — взволнованно, тяжело дыша, спросил Хёнджин, внимательно отслеживая ритм его дыхания. — Голова не кружится? Швы не тянет? Прости, я просто совсем потерял контроль. Феликс лишь тихо, невероятно счастливо улыбнулся в ответ, откидывая голову назад на подушки и чувствуя, как его сердце трепещет от какого-то совершенно дикого, юношеского восторга. Его сейчас гораздо больше волновал и забавлял тот факт, что он — взрослый тридцатиоднолетний мужчина, практикующий терапевт и отец семилетней дочери — сейчас сидит и краснеет как сопливый подросток на первом свидании из-за обычного поцелуя. После стольких лет эмоциональной засухи и глухой концентрации исключительно на воспитании Боны, было дико, непривычно и безумно волнительно снова целовать кого-то с таким подтекстом, а уж тем более — целовать своего бывшего возлюбленного, который когда-то занимал все мысли. — Всё хорошо, успокойся, доктор Хван, твоя медицинская паранойя здесь явно лишняя, — усмехнулся Феликс, пытаясь спрятать смущение за привычной лёгкой иронией, пока румянец на его щеках продолжал разгораться всё ярче. — Просто это... действительно чертовски непривычно после всего, что между нами было. Опять целовать кого-то, да ещё и бывшего... Это ломает всю мою выстроенную систему координат, понимаешь? Хёнджин вдруг резко перестал улыбаться, его взгляд мгновенно потяжелел, наполняясь той самой собственнической, уверенной силой, которой Феликсу так не хватало все эти годы, и мужчина твёрдо, непреклонным тоном поставил жирную точку в его сомнениях: — Нынешнего, Феликс. Забудь это слово. Отныне — только нынешнего. Я больше ни на секунду не выпущу тебя из своей жизни, так что привыкай заново. Феликс лишь весело, с долей искреннего восхищения усмехнулся от такой внезапной, обезоруживающей наглости хирурга, понимая, что против этого напора у него больше нет ни единого шанса устоять.