Ни слова о магии

Сознание возвращалось неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу грязного, застоявшегося болотного ила. Лиаму казалось, что он все еще там, в безумном ментальном водовороте, куда его швырнул заговор Лимбо. Перед глазами рваными, болезненными вспышками проносились чужие, украденные воспоминания. Вот совсем еще маленькая Майя, смеясь, бежит по залитому солнцем лугу на окраине города, а в её волосах запутались полевые цветы. Вот Эвелин — молодая, еще не знающая вкуса настоящей потери, с гордостью показывает сестре свой первый удачный алхимический раствор, и её глаза светятся чистым, искренним теплом. А затем декорации резко сменяются на холодный, промозглый полумрак их старого дома в Нижнем городе. Тяжелый стук в дверь. Грохот ломающегося дерева. В комнату вваливаются рослые Ловчие в черных кожаных плащах и тяжелых латунных масках. Один из них, с эмблемой инквизиции на груди, грубо хватает визжащую от ужаса тринадцатилетнюю Майю, заламывая ей худые руки. — Отпустите её! Назад! — Эвелин бросается вперед, её ладони уже загораются ведьминским огнем, но сзади материализуется вторая фигура. Короткий, подлый удар прикладом паровой винтовки в затылок. Эвелин плашмя падает на грязный пол, её магия тухнет, а из рассеченного лба на доски течет струйка крови. Майю утаскивают в темноту, и её отчаянный, захлебывающийся крик эхом бьется о стены: — Эви! Эви, помоги!.. Лиам чувствовал, что этот крик разрывает его собственную грудь. Он не мог просто стоять и смотреть. Он рванулся вперед, хотя у него не было тела в этом воспоминании, и заорал изо всех сил, срывая глотку: — Остановитесь! Хватит! Не трогайте её! — …ти! — собственный хриплый, надрывный крик вытолкнул Лиама в реальность. Он резко сел на кровати, тяжело и часто дыша, словно только что вынырнул с огромной глубины. Сердце бешено колотилось в ребра, во рту пересохло, а лоб был покрыт холодной испариной. Ная, мирно спавшая на краю подушки, от такого внезапного пробуждения испуганно пискнула и пулей взлетела под самый потолок, запутавшись в старой занавеске. В ту же секунду у плиты в противоположном конце комнаты раздался громкий металлический лязг и тихое чертыхание. Лиам судорожно огляделся, пытаясь сообразить, где находится. Это была небольшая, чистая, но очень скромно обставленная комната-студия. Никаких сырых кирпичных стен Лаборатории, никакого пара и багровых прожекторов. Через небольшое окно пробивались бледные лучи утреннего солнца, освещая деревянный стол, пару стульев и кухонный уголок. В воздухе стоял густой, непривычно сильный и приятный аромат свежесваренного кофе. У небольшой дровяной плиты стояла Эвелин. И выглядела она совсем не так, как та грозная, закутанная в плотный черный плащ ведьма, к которой Лиам успел привыкнуть. От его внезапного крика она вздрогнула и выронила маленькую латунную ложечку, которая с эхом покатилась по полу. Из одежды на девушке были только крошечные черные кружевные трусики, едва прикрывавшие бедра, и плотный, грубый кухонный фартук из серого льна, завязанный на спине. Её длинные темные волосы были небрежно собраны в высокий пучок на затылке, открывая взору изящную шею, хрупкие ключицы и бледную, почти фарфоровую кожу спины и плеч. На правом плече темнел старый шрам от ожога, а вдоль позвоночника тянулась тонкая линия ведьминской татуировки. Фартук, конечно, закрывал её спереди, но открытый вид её длинных, стройных ног и практически обнаженного тела заставил Лиама мгновенно забыть все слова. Он замер с открытым ртом, чувствуя, как к бледным щекам стремительно приливает жар. Эвелин медленно обернулась. На её лице на долю секунды отразилось редкое замешательство, но она тут же вернула себе привычную маску холодного равнодушия, хотя кончики её ушей едва заметно порозовели. Она наклонилась, подобрала ложку и, не торопясь, повернулась к нему спиной, чтобы выключить конфорку, на которой уже закипала турка. — Очнулся наконец, — негромко, с привычной хрипотцой сказала она, аккуратно наливая темную, почти черную жидкость в маленькую глиняную кружку. — Орал так, будто тебя снова Ловчие в подворотне режут. — Я… я… — Лиам попытался сглотнуть, но в горле пересохло, как в пустыне. Он судорожно потянул на себя одеяло, внезапно осознав, что сам лежит абсолютно голый ниже пояса, а его грудная клетка и руки перебинтованы свежими, чистыми белыми бинтами. — Сколько я… где мы? — Угомонись, инженер, — Эвелин повернулась, удерживая горячую кружку обеими руками. Фартук слегка сместился, открывая вид на плавный изгиб её бедра. Она окинула его оценивающим взглядом. — Мы на окраине Третьего сектора, в моем старом конспиративном гнезде. Сюда инквизиция не сунется — здесь слишком много сточных ведьминских заговоров на путаницу дорог. А провалялся ты в отключке ровно неделю. Твой организм выдал такое истощение эфира, что я думала, твои мозги окончательно спеклись от той ментальной ловушки, которую Майя оставила на регуляторе. При упоминании имени сестры голос Эвелин на мгновение дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. Она подошла к столу, сделала глоток обжигающе горького кофе без сахара и поморщилась. Лиам отвел взгляд, стараясь смотреть куда угодно — на трещину на потолке, на испуганную Наю, которая теперь осторожно спускалась по занавеске, но только не на обнаженные участки тела ведьмы. Неловкость в комнате можно было буквально резать ножом. — Прости, — выдавил он, глядя на свои забинтованные ладони. — Я не хотел… кричать. И… за вид тоже прости. Эвелин тихо и коротко хмыкнула, и в этом звуке послышалась легкая, едва заметная насмешка. — Брось, Эверхарт. Я вытаскивала тебя из той лаборатории на своем горбу, отмывала от машинного масла и перевязывала твои язвы семь дней подряд. Я видела тебя в куда более жалком состоянии, так что твои аристократические приличия здесь никого не волнуют. Но раз уж ты пришел в себя и даже можешь краснеть — значит, жить будешь. Она поставила свою кружку, подошла к небольшому навесному шкафчику и достала оттуда чистую, свободную мужскую рубашку из грубого хлопка и простые серые штаны на завязках. Очевидно, это были вещи из её старых запасов для маскировки. Шагнув к кровати, она бросила одежду ему на ноги. — Одевайся. Нам нужно поговорить, но я не собираюсь вести серьезные беседы с парнем, который кутается в моё одеяло как испуганная девица. Она развернулась и отошла обратно к плите, давая ему возможность одеться. Лиам, преодолевая дикую слабость и головокружение, поспешно натянул штаны и рубашку. Рукава оказались немного коротковаты, открывая бинты на запястьях, но одежда была сухой и приятно пахла какими-то сушеными травами — лавандой и мятой. Когда он, покачиваясь, поднялся с кровати и сел за деревянный стол, Эвелин уже возилась у сковороды. К удивлению Лиама, она не просто варила кофе. На сковороде с приятным шкворчанием поджаривались пара кусков жирного домашнего бекона и два яйца, а рядом на доске лежал свежий, еще теплый кусок ржаного хлеба. — Ты… готовишь? — удивленно спросил Лиам, усаживаясь поудобнее. — Представь себе, ведьмы тоже едят, — сухо ответила она, ловко поддевая лопаткой яичницу. — К тому же, если я не скормлю тебе сейчас что-то калорийное, ты просто упадешь в обморок прямо на этот стол, а у меня нет желания таскать тебя снова. Она переложила готовую еду на глиняную тарелку, отрезала толстый ломоть хлеба и молча пододвинула всё это к нему. Себе она налила еще немного черного кофе, садясь напротив и подперев подбородок ладонью. Фартук на её груди слегка натянулся, и Лиам снова почувствовал, как у него перехватывает дыхание, но заставил себя сконцентрироваться на тарелке. Он взял вилку, отрезал кусочек яйца с беконом и отправил в рот. В ту же секунду Лиам замер. Вкус был просто невероятным. Это не было похоже на пресную, безвкусную овсянку, которой его кормили слуги Виолетты, и уж точно не шло в сравнение с черствыми сухарями, которые он грыз в трущобах. Бекон был идеально прожарен, с легким ароматом дымка, а к желтку, судя по всему, были добавлены какие-то особые ведьминские специи — капля сушеного тимьяна и щепотка дикого перца, которые мгновенно согрели пищевод и заставили кровь бежать быстрее. Даже простой ржаной хлеб казался мягким и воздушным. — Боги… — не сдержавшись, прошептал Лиам, принимаясь за еду с удвоенной энергией. — Это… очень вкусно. Как у тебя это получается? Эвелин молча наблюдала за тем, как он ест, и в глубине её темных глаз на мгновение промелькнуло что-то похожее на мягкое удовлетворение. Она сделала глоток своего горького кофе. — Зельеварение и кулинария имеют одну и ту же основу, инженер. Пропорции, тайминг и понимание того, как ингредиенты взаимодействуют друг с другом. Если ты можешь правильно рассчитать дозировку яда цикуты, то сварить нормальный завтрак для оголодавшего дворянина — задача для младшего ученика. Она помолчала, глядя на то, как Ная осторожно подлетает к столу и утаскивает маленькую крошку хлеба. Атмосфера в комнате постепенно теряла первоначальное напряжение. Было в этом утре что-то странное, неестественно мирное для двух беглых преступников, которых ищет вся Корона. — Лиам, — тихо позвала Эвелин, когда он расправился с большей половиной тарелки. Её голос стал серьезным. — Тот заговор. Заговор Лимбо. Что ты там увидел в момент… когда её сердце остановилось? Я видела, как изменились твои глаза перед тем, как ты отключился. Она что-то сказала тебе? Лиам медленно опустил вилку. Вкусная еда внутри приятным теплом разлилась по телу, возвращая силы, но вопрос ведьмы заставил его снова вернуться к реальности. Он посмотрел на Эвелин — на её бледное лицо, на шрам на плече, на то, как крепко она сжимала свою кружку с кофе, словно пытаясь защититься от мира. Он вспомнил бескрайнее белое пространство, поле синих цветов, реку и маленькую девочку в чистом белом платье, которая просила присмотреть за её старшей сестрой. — Она просила передать тебе, что её время вышло, и ты всё сделала правильно, — тихо, но твердо сказал Лиам, глядя ведьме прямо в глаза. — Она сказала, что ты звала её «мелкая». И что теперь она наконец-то свободна и ей больше не больно. Кружка в руках Эвелин едва заметно дрогнула. Она не заплакала — её слезы остались там, в Лаборатории. Но она медленно закрыла глаза и сделала глубокий, тяжелый вдох, словно с её плеч наконец-то сняли невидимый многотонный груз, который она тащила последние три года. — Вот как… — едва слышно выдохнула она. — Мелкая… — И еще, — Лиам аккуратно протянул руку через стол, на секунду коснувшись своими забинтованными пальцами её холодной ладони. — Она взяла с меня обещание. Что я вытащу тебя из этого кошмара. И что я не дам тебе замерзнуть в твоей ненависти. Эвелин открыла глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Между ними больше не было барьеров из дворянской гордости или ведьминского недоверия. Общий грех, общая потеря и эта простая тарелка теплого завтрака связали их куда прочнее, чем любые клятвы. Девушка медленно убрала руку, но её взгляд смягчился. Она поднялась из-за стола, её фартук тихо зашуршал. — Для начала тебе нужно полностью восстановиться, инженер, — уже более привычным, командным тоном произнесла она, направляясь к ширме, где висела её обычная одежда. — Корона не простит нам разгром в Лаборатории. Торн уже объявил на нас охоту. Так что доедай, и начнем думать, как нам жить дальше. Похоже, нам придется полностью переписать правила этой игры.