Ни слова о магии

Правая рука Лиама жила своей собственной, мучительной жизнью. Стоило ему во сне вспомнить багровые прожекторы лаборатории или хриплый, пропущенный через рупоры голос Элиаса Торна, как искалеченные каналы внутри предплечья судорожно сжимались. Багровое, запретное пламя прорывалось сквозь кожу, и свежие белые бинты, которые Эвелин каждое утро аккуратно накладывала на его раны, мгновенно обугливались изнутри, превращаясь в труху. Лиам понимал: он калечит себя сам. Его тело не справлялось с силой, которую в него насильно вложили. На исходе второго дня своего пробуждения он не выдержал. Хромая от слабости, он обошел небольшую комнату убежища и отыскал в углу за старыми коробками громоздкий, покрытый толстым слоем пыли деревянный мольберт. С трудом удерживая его левой рукой, он вытащил конструкцию на середину комнаты. Очистив рабочую поверхность, Лиам нашел в ящиках стола несколько листов плотной, грубой оберточной бумаги и закрепил их канцелярскими кнопками. Вместо профессионального набора карандашей Академии у него был лишь обломок мягкого угля и старая латунная линейка с полустертыми делениями. Он зафиксировал линейку пальцами левой руки, прижал уголь к бумаге, и внутри него наконец-то проснулся инженер. Тот самый, которого годами муштровали в чертежных классах. Лиам ушел в работу с головой, полностью выпав из реальности на трое суток. Время для него потеряло значение, разделившись лишь на периоды, когда уголь со скрипом выводил тонкие линии на бумаге, и моменты, когда пальцы судорожно сводило от усталости. На первом листе появился общий анатомический эскиз его правой руки. Лиам детально прорисовывал каждый сустав, каждую фалангу, вспоминая медицинские атласы. Ему нужно было не просто создать защитную рукавицу — ему требовался сложнейший стабилизационный протез, способный выдержать термическую и магическую нагрузку. Схема рождалась в муках. На втором листе, разбитом на десятки мелких проекций, начала вырисовываться массивная латунная перчатка. Конструкция выглядела хищно и пугающе технологично. Лиам спроектировал подвижные шарниры на каждом пальце, дублирующие человеческие сухожилия, но выполненные из закаленной латуни. Главной инженерной хитростью стали длинные, заостренные когти-заземлители на кончиках пальцев. «Если багровый огонь прорывается наружу, его нельзя блокировать, — лихорадочно думал Лиам, стирая углем неудачную линию и выводя новую шестеренку. — Металл просто расплавится, как мой значок. Энергию нужно перенаправлять. Эти когти прикосновением к любой металлической поверхности или земле будут сбрасывать излишки статического и эфирного напряжения». Вдоль всего предплечья по чертежу тянулась целая сеть миниатюрных поршней и тонких медных трубок. По задумке Лиама, они должны были играть роль искусственных вен, по которым будет циркулировать охлаждающее алхимическое масло. В случае перегрузки и внезапного всплеска магии система поршней должна была механически, с силой сжимать его руку, принудительно перекрывая кровоток и сужая магические каналы, не позволяя пламени разорвать плоть. Он высчитывал углы изгиба, сопротивление материалов и шаг резьбы на крепежных болтах с маниакальной точностью, заглушая чертежными формулами звенящую пустоту в душе. Пока бывший барон одержимо скрипел углем у мольберта, Эвелин вела свою собственную, не менее изнурительную войну. Каждую ночь, когда Нижний город за окном погружался в густой маслянистый туман, ведьма зажигала единственную сальную свечу у себя за столом. На её плечах больше не было кухонного фартука — она сидела, кутаясь в старую шерстяную шаль прямо поверх рубашки, окруженная горами пожелтевших, пахнущих плесенью и сухими травами гримуаров. Её пальцы с короткими, аккуратно подрезанными ногтями медленно перелистывали хрупкие страницы, покрытые древними рунами и рукописными комментариями прежних хозяек этого убежища. Она втихую искала способ вылечить его язвы. Обычные алхимические мази от ожогов, которые она применяла раньше, лишь временно снимали воспаление, но на следующее утро кожа Лиама снова трескалась, источая багровые искры. Погружаясь в чтение, Эвелин то и дело хмурилась, покусывая губы. Магия в их мире никогда не была чем-то легким или сказочным. Книги, написанные поколениями ведьм, четко разделяли её природу. В основе всего лежал Биологический Эфир — капризная, полужидкая, полуэнергетическая субстанция, которая в микроскопических дозах присутствовала во всем живом, но у людей с даром текла по нервным окончаниям параллельно с кровью. Магия ведьм, которую Корона презирала и объявила «дикой», была Свободным Эфиром. Ведьмы рождались с широкими, эластичными каналами души. Они пропускали эту энергию сквозь себя, как река пропускает воду, направляя её вовне с помощью воли, эмоций или древних рунных знаков. Именно поэтому Эвелин могла швыряться огнем или варить зелья без вреда для собственного тела — её каналы были естественными, созданными самой природой. А то, что Лиам описывал как «эксперименты в Военной Академии» — и то, что инквизитор Элиас Торн сотворил с маленькой Майей — в гримуарах называлось извращенным термином «Связанный Эфир». Ученые Короны не умели расширять каналы души естественным путем. Вместо этого они действовали как грубые водопроводчики. Они брали обычного человека, чьи нервные узлы не были приспособлены к магии, насильно вливали в него концентрированный искусственный эфир и заковывали эти потоки в жесткие рамки формул, шестеренок и серебряных ограничителей. Торн буквально вживлял металл в живую плоть, чтобы заставить эфир течь по строго заданным траекториям. Эвелин перевернула страницу, на которой была изображена уродливая схема повреждения человеческой ауры. «Именно поэтому он выжигает себя, — поняла ведьма, устало потирая переносицу. Под её глазами залегли темные тени от хронического недосыпа. — Канал в его правой руке сужен искусственно. Когда Лиам злится или пугается, поток багрового пламени увеличивается, но наталкивается на "узкое горлышко" в его запястье. Энергия не может выйти наружу вся, она закипает прямо под кожей, разрывая ткани и превращая плоть в сплошную кровоточащую язву. Если не дать этой магии внешнюю латунную "шину", которая примет на себя давление, через пару месяцев его рука просто превратится в обугленный кусок мяса». На четвертую ночь, когда бледный рассвет только начал окрашивать комнату в серые тона, Лиам наконец отложил обломок угля. Его пальцы были абсолютно черными от графитовой пыли, глаза покраснели, а лицо осунулось. Но на чертежной доске был готов финальный проект. Перчатка на бумаге выглядела монументально и одновременно изящно. Каждый винтик, каждый передаточный вал и паз для заговоренного масла были выверены до миллиметра. Лиам устало опустил голову на руки, тяжело дыша. В этот момент со стороны кухни послышался тихий шорох сапог. Эвелин, уже одетая в свои привычные темные штаны и простую серую блузу, подошла к мольберту. В её руках была неизменная глиняная кружка, от которой поднимался густой, горький аромат свежесваренного кофе. Она молча поставила кружку на край чертежного стола, прямо возле его испачканной угольной пылью руки. Девушка долго, внимательно вглядывалась в переплетение линий, поршней и острых латунных когтей на бумаге. В её взгляде не было страха перед этой хищной конструкцией — только глубокое, профессиональное уважение инженера к инженеру. — Красиво, — тихо сказала она, нарушая тишину утра. — Безумно, пугающе, но чертовски грамотно. Настоящая академическая школа. Лиам поднял голову, посмотрев на неё снизу вверх. — Без твоих материалов это просто бумага, Эвелин, — негромко ответил он, чувствуя, как тепло от горячей кружки кофе начинает согревать его онемевшие пальцы. — Здесь нужны шестеренки высокой точности, латунные листы определенной толщины и… стабилизирующее масло. В трущобах такого не найти на помойке. Эвелин едва заметно улыбнулась уголками губ, и эта улыбка на мгновение сделала её лицо удивительно мягким. — Ты недооцениваешь ведьминские заначки, барон, — она повернулась к нему спиной, направляясь к массивному сундуку в углу комнаты. — Допивай свой кофе. Нам предстоит три дня тяжелой работы с металлом, огнем и алхимией. Посмотрим, насколько твои расчеты совпадут с моей реальностью.