Мы уже не замки, а развалины

Гарри ненавидел ожидание. Особенно когда понятия не имел, чего именно ждёт. После ухода работника каминной сети он ещё несколько минут неподвижно стоял перед потухшим очагом, словно тот мог внезапно передумать и выдать внятное объяснение вместо туманных загадок. Но огонь не передумал. В итоге остаток вечера прошёл отвратительно. Попытки читать ни к чему не привели — строчки расплывались. Газеты тоже не отвлекали — уже через пять минут Гарри начинал злиться и отбрасывал их в сторону. Даже письмо Нарциссы, сиротливо лежавшее на краю стола, не приносило избавления. Скорее, наоборот. Взгляд раз за разом упрямо цеплялся за короткую приписку в самом конце: «Мой сын настаивал, что вы не станете читать это письмо. Надеюсь, он ошибается». Будто этого было мало. Теперь этот самый сын зачем-то искал его через камин. Срочно. Очень вовремя. Просто замечательно. К полуночи Гарри успел перебрать десяток версий происходящего: от банального «Малфой решил высказать всё, что думает о вчерашнем суде» до абсурдного «они там окончательно сошли с ума». Ни один из вариантов не внушал оптимизма. Спал он скверно. Точнее, почти не спал. Едва первые лучи солнца пробились сквозь тяжёлые, пыльные шторы Гриммо, Гарри уже сидел на кухне, сжимая в ладонях кружку с давно остывшим чаем. Он даже не пытался делать вид, что занят чем-то полезным. Взгляд то и дело возвращался к каминной полке, а минуты тянулись мучительно, до звона в ушах. Наконец зелёное пламя резко взвилось вверх. Поттер мгновенно поднялся с места. В груди неприятно, предвещая недоброе, кольнуло сердце. — Малфой? — вырвалось у него раньше, чем включился интерес. Однако в огне показалась вовсе не платиновая шевелюра Драко. В камине была Нарцисса. Безупречно собранная, величественная — как, впрочем, и всегда, — вот только выглядела она куда более измождённой, чем во время недавнего суда. Несколько мгновений они просто безмолвно разглядывали друг друга. Наконец женщина первой нарушила затянувшуюся тишину: — Доброе утро, мистер Поттер. Гарри нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает глухое напряжение. — Доброе. Пауза снова грозила стать бесконечной. Нарцисса явно подбирала слова, что само по себе выглядело тревожным знаком для той, кто привык безупречно владеть собой. — Прошу прощения за беспокойство. — Всё в порядке. — Боюсь, нет. Женщина опустила взгляд. Это секундное проявление слабости было настолько нехарактерно для леди Малфой, что Гарри невольно подался вперёд. — Мой сын действительно просил связаться с вами вчера. Поттер молча ждал продолжения, боясь спугнуть её откровенность. — Однако позже он передумал. Вот теперь Гарри окончательно перестал что-либо понимать. Логика этого семейства упорно от него ускользала. — Передумал? — Да. В уголках губ Нарциссы промелькнула бледная, усталая улыбка. В ней не было ни капли веселья — одна лишь обречённость. — Если быть точнее, он всю ночь убеждал меня, что это была ужасная идея. Гарри потребовалось время, чтобы переварить услышанное. А затем, повинуясь какому-то странному внутреннему импульсу, он спросил: — И что же он хотел? Нарцисса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Словно взвешивала на невидимых весах, имеет ли право открывать эту тайну. И всё же тихо произнесла: — Именно это он и запретил мне рассказывать. Гарри уставился на неё в полном недоумении, втайне надеясь, что всё это — чья-то очень неудачная шутка. — Тогда зачем вы вообще вышли на связь? Нарцисса едва слышно выдохнула. — Потому что мой сын сейчас не в том состоянии, чтобы принимать разумные решения. Слова сорвались с её губ слишком быстро. Было очевидно, что эту фразу она долго крутила в голове, прежде чем произнести вслух. — А вчера был? — Вчера ему казалось, что да. Женщина ненадолго умолкла. Пламя камина отбрасывало на её бледное лицо зыбкие, дрожащие тени. Всматриваясь в её черты, Гарри впервые поймал себя на мысли, насколько же она истощена. Исчезла надменная аристократка, растаял фамильный лоск. Перед ним была просто мать, отчаянно борющаяся за своего ребёнка. — Мистер Поттер, — наконец тихо позвала она. — Вы когда-нибудь жалели о словах сразу после того, как их сказали? Гарри коротко, безрадостно усмехнулся, вспомнив собственные вечные ошибки. — Постоянно. — Тогда вы понимаете ситуацию лучше, чем мне казалось. Он опёрся рукой о холодный мрамор каминной полки, пытаясь нащупать хоть какую-то логику в этой недосказанности. — Это всё ещё ничего не объясняет. — Знаю. И снова эта проклятая, вязкая пауза. Было видно, как тяжело Нарциссе даётся каждый шаг, как фамильная гордость бьётся о суровую реальность. Она отчаянно пыталась не сболтнуть лишнего. — После суда Драко почти ни с кем не разговаривает. Гарри промолчал, лишь крепче сжал пальцами край полки. — После Азкабана многие вещи стали... сложнее. На мгновение её безупречный голос всё-таки дрогнул. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Гарри пробрало ознобом. В памяти мгновенно всплыл недавний снимок из «Пророка»: опущенная голова Драко, пустой, потухший взгляд и сквозящая в каждом движении смертельная усталость. Прежде Поттер уверял себя, будто просто накручивает лишнего. Теперь уверенность пошатнулась. — Он болен? Нарцисса качнула головой, стараясь сохранить осанку. — Нет. И, выждав секунду, негромко добавила: — По крайней мере, колдомедики так говорят. Звучало это ни разу не убедительно. В груди Гарри зашевелилось странное, липкое беспокойство — совершенно глупое и неуместное в его положении. — Тогда что с ним? На этот раз молчание затянулось. Нарцисса подбирала самое безболезненное слово. — Он очень плохо переносит одиночество. Поттер моргнул. Ответ ударил наотмашь, его истинный смысл дошёл до сознания не сразу. — Что? Нарцисса отвела глаза, не выдерживая его прямого, испытующего взгляда. — В Азкабане его держали отдельно от остальных заключённых. Пазл сложился мгновенно, и картинка оказалась куда страшнее, чем хотелось бы. Месяцы в каменном мешке. Совсем один. И дементоры за стеной, высасывающие из души последние крохи тепла. Гарри медленно выпрямился, чувствуя, как тяжелеет воздух в гостиной. — Сколько? — Почти четыре месяца. Четыре месяца. Внутри у Гарри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Даже во время их отчаянных скитаний по лесам он никогда не оставался один — рядом всегда дышал кто-то близкий. А Азкабан был далеко не лесом. Гарри не нашёлся что сказать. В полумраке Гриммо повисла удушливая тишина. И вдруг Нарцисса снова посмотрела на него — прямо, открыто, растеряв последние остатки высокомерия. — Вчера он хотел попросить вас об одной услуге. Вот теперь Гарри подобрался, предчувствуя неладное. — Какой? Женщина устало смежила веки. Словно заранее понимала, насколько дико и нелепо это прозвучит из её уст. — Он хотел попросить вас прийти. И снова тишина. На этот раз — долгая, оглушающая, бьющая по барабанным перепонкам. — Что?.. — Именно поэтому он передумал. — На губах Нарциссы вновь промелькнула измученная улыбка. — Когда осознал, насколько безумно это звучит. Гарри несколько секунд просто гипнотизировал её взглядом. Потом моргнул, словно надеялся стряхнуть морок. Не помогло. — Простите, кажется, я что-то не так услышал. — Боюсь, что нет. — Нет, подождите. — Он раздражённо провёл ладонью по лицу, взъерошивая и без того растрёпанные волосы. — Вы хотите сказать, что Малфой хотел позвать меня... к себе? — Да. — Добровольно? — Да. — В здравом уме? На этот раз Нарцисса не выдержала и тихо, едва слышно фыркнула: — Этот вопрос я предпочту оставить без ответа. Гарри растерянно перевёл взгляд на стену, потом на камин, потом снова на Нарциссу. Легче не становилось. Ситуация решительно отказывалась укладываться в рамки здравого смысла. — И зачем? — Он не сказал. — Замечательно. — Подозреваю, он и сам не знает. Вот в это верилось легко. Слишком честно и приземлённо для напыщенных Малфоев. Гарри опёрся локтем о полку и устало потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Значит, вчера он хотел меня видеть. — Да. — А сегодня уже не хочет. — Скорее, сегодня ему стыдно, что вчера он этого хотел. На сей раз Поттер окончательно лишился дара речи. Потому что это объяснение звучало до боли... по-человечески. Без капризов, без уловок Пожирателя смерти, без привычного слизеринского высокомерия. Просто как история о ком-то, кто вечером поддался слабости, а утром проснулся и пришёл в ужас от собственной глупости. Такие порывы Гарри понимал слишком хорошо. Сам бывал в этой ловушке не раз. — И что мне теперь делать с этой информацией? Нарцисса слегка качнула головой. — Ничего. — Ничего? — Именно. Гарри подозрительно прищурился, выискивая скрытый подвох. — Тогда зачем вы мне это рассказали? Женщина несколько секунд безмолвно разглядывала лицо парня. Когда она заговорила вновь, её голос утратил былую сталь, став совсем тихим: — Потому что недавно вы спасли моего сына. Гарри поморщился, как от внезапной вспышки боли. Ему претила эта вечная роль спасителя всего и вся. — Мы уже обсуждали это. — Нет, мистер Поттер. Не обсуждали. Он замолчал, понимая, что спорить бесполезно. Нарцисса отвела взгляд в сторону, всматриваясь в пустоту старого дома. — Вы единственный человек, который за последние месяцы сделал для него что-то не потому, что обязан. В гостиной снова стало душно от тишины. Гарри почувствовал себя крайне неуютно. Подобные слова всегда накладывали обязательства — они заставляли чувствовать ответственность там, где её не должно было быть и в помине. — Я не пообещаю, что пойму его, — наконец глухо выговорил он. — Я и не прошу. — И не пообещаю, что приду. — Я тоже не прошу. — Тогда чего вы хотите? Впервые за весь этот изнурительный разговор Нарцисса выглядела растерянной. Совсем чуть-чуть, на мгновение, но её идеальная маска окончательно дала трещину. — Наверное... чтобы кто-то ещё знал. Гарри отвёл глаза. Смотреть на неё сейчас было почему-то гораздо труднее, чем на судей Визенгамота или министра. Амбридж хотя бы требовал понятных вещей. А эта женщина смотрела сквозь пламя так, будто надеялась на чудо. Это откровенно злило. Гарри понятия не имел, как реагировать на подобное. — Вы понимаете, что это звучит очень странно? — Да. — Мы с вашим сыном никогда не были друзьями. — Да. — Мы даже не нравимся друг другу. На этот раз Нарцисса ненадолго задумалась, словно мысленно пролистывала их школьные годы. — В этом я уже не так уверена. — Поверьте, тут не в чем сомневаться. — Как скажете. Гарри нахмурился. Ему категорически не понравилось это мягкое «как скажете». Оно прозвучало как чисто аристократическая, завуалированная форма обычного «не верю». Несколько секунд они молчали, слушая гул ветра в дымоходе. Затем Нарцисса неожиданно спросила: — Вы были в Азкабане после войны? — Несколько раз. — Как посетитель? — Да. Женщина понимающе кивнула. — Тогда вы видели его коридоры. Перед глазами Гарри мгновенно соткались сырые каменные стены, тяжёлые кованые засовы, удушливый запах плесени и холод. Постоянный, въедающийся глубоко под кожу холод, от которого не спасали никакие чары. — Видел. — Представьте, что вы не можете оттуда выйти. Гарри ничего не ответил, лишь сильнее сжал челюсти. — День. Неделю. Месяц. Её голос оставался ровным. Слишком ровным, мертвенным. Будто она заучила эти слова, повторяя их сотни раз: самой себе в пустой спальне, равнодушным колдомедикам, чиновникам из Министерства. Кому угодно, лишь бы хоть одна живая душа наконец поняла. — После освобождения он почти неделю спал в гостиной. Гарри невольно вскинул голову, удивлённо приподняв брови. — Что? — Не потому что хотел. Просто там были люди. В груди снова неприятно заныло. Он мгновенно вспомнил Сириуса, запертого в этих четырёх стенах. Вспомнил собственные первые недели после победы, когда ночные кошмары выкручивали суставы. Вспомнил, как нарочно засиживался в Норе до рассвета, глуша чай, просто потому, что до паники боялся оставаться один в тёмной комнате. От этого внезапного узнавания стало мерзко. Потому что он, чёрт возьми, начинал понимать Малфоя. Совсем немного, краем сознания, но начинал. — Он всё ещё считает, что связываться с вами было плохой идеей, — едва слышно добавила Нарцисса, собираясь разорвать связь. — А вы? Женщина замерла в зелёном огне. А затем устало, но как-то очень тепло улыбнулась: — А я считаю, что вы оба слишком упрямы. Гарри фыркнул. Коротко, против собственной воли. Нарцисса заметила это и впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему — очень слабо, одними уголками губ, но искренне. Однако её лицо мгновенно приняло строгое выражение, стоило лишь где-то на заднем плане, в глубине Мэнора, раздаться приглушённым шагам. — Мне пора, мистер Поттер. Гарри кивнул, неожиданно почувствовав колоссальное облегчение. Не потому, что разговор ему надоел, а потому, что он понятия не имел, что ещё можно сказать этой несчастной женщине. — Спасибо, что выслушали. — Не уверен, что чем-то помог. — Возможно. Она чуть склонила голову на прощание — точь-в-точь как тогда, на опушке Запретного леса. — Всего доброго. Пламя резко колыхнулось, взвилось вверх, и через секунду камин опустел, подернувшись серой золой. Гарри остался один. Только теперь это утреннее одиночество ощущалось как-то иначе — тяжелее и холоднее. Он ещё долго неподвижно стоял перед потухшим очагом, а затем медленно опустился в глубокое кресло. На столе по-прежнему лежала вчерашняя газета со смазанным снимком Драко. Рядом — измятый конверт. А в голове навязчивым эхом крутилась одна-единственная мысль: «Он хотел попросить вас прийти». Гарри раздражённо зажмурился до темноты в глазах и выдохнул в пустоту комнаты: — Нет. Тишина Гриммо не спорила. Но почему-то это совсем не помогало.

***

Несколько дней после суда слились для Драко в одно бесконечное, вязкое серое пятно. Он почти не выходил из западной гостиной. Точнее, покидал её — на завтрак, на ужин, иногда добирался до библиотеки, но неизменно, словно привязанный невидимым поводком, возвращался обратно. Потому что именно там чаще всего сидела мать. Нарцисса разбирала бесконечную корреспонденцию, просматривала старые документы, негромко переговаривалась с адвокатами через камин или просто молча листала утреннюю прессу. Иногда они часами не произносили ни единого слова, и всё равно Драко упрямо продолжал сидеть в кресле напротив. Поначалу он малодушно убеждал себя, что просто помогает ей. Что ей тяжело после судебных разбирательств и позора. Что кто-то из мужчин семьи должен быть рядом. Однако уже на третий день стало очевидно, что всё это — жалкая ложь. Помощи от него сейчас было примерно столько же, сколько от пыльной декоративной вазы на каминной полке. Он просто сидел. Перечитывал одну и ту же страницу сложного фолианта по десять раз, абсолютно не вникая в суть. Смотрел в огромное окно на унылый, заброшенный сад. Иногда чутко дремал прямо в кресле. Просыпаясь, он первым делом судорожно проверял взглядом, на месте ли мать, и каждый раз испытывал одинаковое, мерзкое, унизительное облегчение. Это злило. Унижало. Пугало. Драко прекрасно понимал, что с ним происходит, и ненавидел себя за это. Он был взрослым парнем, магом, а не испуганным ребёнком, который боится остаться один в темноте. Но стоило Нарциссе выйти из комнаты хотя бы на полчаса, как в груди мёртвой хваткой сжималось знакомое, липкое беспокойство. Казалось, стоит ей уйти, как случится что-то непоправимо ужасное. Будто он снова откроет глаза и обнаружит вокруг глухие каменные стены одиночки. Поэтому он просто следовал за ней. Не вплотную, не как преданный пёс, нет — он всегда находил благовидный предлог, чтобы остаться рядом: занять соседнее кресло, взять нужную книгу именно в этой комнате, пить остывающий чай за тем же столом. Любой нормальный человек давно бы всё понял. Нарцисса заметила это ещё в первый день, но промолчала, за что Драко был ей бесконечно благодарен. Но через пару дней Нарцисса всё же не выдержала. Точнее, выдержала бы и дольше — выдержки ей было не занимать. Но когда Драко в очередной раз без единой видимой причины бесшумно переместился из библиотеки в гостиную ровно через пять минут после того, как туда ушла она сама, женщина медленно отложила газету и подняла строгий взгляд поверх страниц. — Драко. Он вздрогнул и оторвался от книги. — Да? — Ты понимаешь, что уже третий час читаешь её вверх ногами? Драко опустил взгляд на свои колени. Переплёт действительно лежал вверх тормашками. Несколько секунд он тупо смотрел на тиснёные буквы, а затем невозмутимо перевернул книгу. — Теперь нет. Нарцисса устало прикрыла глаза. — Прекрасно. В комнате снова повисла густая тишина. За окном уныло шелестел осенний ветер, гоняя сухие листья. Где-то в глубине огромного поместья глухо хлопнула дверь; домовик прошёл по дальнему коридору, тихо звякнув фарфоровой посудой. Обычные звуки мирного дома. Нормальные. Безопасные. И всё равно внутри у Драко было неспокойно. Он послушно смотрел на ровные строчки текста, не видя ни единого слова. Суд закончился несколько дней назад. По идее, он должен был чувствовать облегчение, должен был радоваться свободе, радоваться тому, что кошмар позади, что он дома, с матерью, и никто больше не собирается отправить его обратно в сырые камеры. Но вместо радости внутри поселилась какая-то странная, звенящая пустота. Будто привычный мир оборвался слишком резко. Словно его грубо выдернули из одной реальности и швырнули в другую, забыв выдать инструкции, как жить дальше. — Ты снова думаешь об этом? — неожиданно нарушила молчание Нарцисса. Он даже не стал уточнять, о чём именно она спрашивает, потому что они оба знали ответ. — Нет. — Врёшь. Малфой молча смотрел на свою мать, убеждая её глазами, что не врёт. — Драко. Он раздражённо захлопнул тяжёлую книгу. Шлепок получился слишком громким и резким в тишине гостиной. — Я в порядке. Фраза прозвучала настолько жалко и неубедительно, что ему самому стало противно от своего тона. Нарцисса ничего не ответила. Только посмотрела на него тем самым пронзительным взглядом, который матери каким-то образом получают вместе с рождением ребёнка — взглядом, от которого Драко подсознательно хотелось немедленно исчезнуть. — Ты почти не спишь. — Сплю. — По три часа за ночь. — Этого достаточно. — Нет. — Для меня достаточно. — Нет. Драко устало потёр пальцами воспалённые глаза. Иногда спорить с матерью было сложнее, чем с покойным Тёмным Лордом. Гораздо сложнее, потому что она, в отличие от Лорда, всегда была чертовски права. Тишина снова затянулась, становясь почти осязаемой. Нарцисса вернулась к чтению, Драко — к изучению своей страницы. Естественно, никто из них не читал. Наконец женщина спокойно, словно между прочим, произнесла: — Я поговорила с Поттером. Пальцы Малфоя замерли на краю страницы. Всего на мгновение, но Нарцисса, конечно же, это заметила. — Зачем? — Он получил моё письмо. — Это не ответ на вопрос. — Потому что хотела его поблагодарить. Драко медленно, бесшумно выдохнул сквозь зубы. Разумный ответ. Логичный, абсолютно нормальный для их круга шаг. Но почему-то легче от этой логики не стало. — И? — И ничего. Он ненавидел это короткое слово, потому что в исполнении матери оно почти всегда означало, что за ним последует какая-то крупная неприятность. Нарцисса аккуратно сложила газету вчетверо и внимательно посмотрела на сына. — Он выглядел уставшим. И вот тут Драко неожиданно для самого себя вспомнил Поттера на недавнем процессе. Не того Поттера из газетных вырезок, не самодовольного школьного соперника, а настоящего. Бледного, измотанного, с резкими тенями под глазами и криво повязанным галстуком. Тогда Драко было не до чужого вида — он вообще ни о чём не мог думать, кроме судейских молотков и приговора. Но теперь это воспоминание почему-то всплыло в памяти само — настойчиво, непрошено, заполняя мысли. И это злило больше всего, потому что ему совершенно, ни капли не хотелось думать о герое магической Британии. Но в последнее время собственные мысли Драко всё чаще нагло игнорировали его мнение. «Побочный эффект уютного времяпрепровождения в одиночке», — горько подумал он. Нарцисса тем временем снова развернула листы «Пророка». Разговор казался исчерпанным и закрытым. Именно поэтому следующие слова сорвались с языка Драко прежде, чем он успел включить гордость: — Он... ничего больше не говорил? Женщина медленно опустила край страницы. Слишком медленно. Слишком понимающе. Драко тут же проклял себя за этот вопрос. — О чём именно? — Ни о чём конкретном. — Драко. Он раздражённо отвернулся к окну, уставившись на серое, налившееся свинцом небо и голые, мёртвые ветви старых деревьев. Абсолютно безопасная, нейтральная тема для изучения — куда безопаснее, чем проницательный взгляд матери. — Я просто спросил. — Разумеется. — Не начинай. — Даже не собиралась. Нарцисса неторопливо отпила глоток остывающего чая, выдержала гроссмейстерскую паузу в несколько секунд, а затем с абсолютно безмятежным видом добавила: — Ты хочешь узнать, говорил ли он о тебе? — Нет. Ответ вылетел слишком быстро, почти панически. Они оба это прекрасно поняли, и Драко мысленно застонал. — Хорошо. — Хорошо. — Тогда не говорил. Драко сам не понял, почему после этих простых слов внутри у него что-то неприятно, болезненно оборвалось и ухнуло вниз. И это разозлило его ещё сильнее. Какого, к чёрту, дьявола? Он ведь именно этого и хотел! Чтобы Поттер не думал о нём, чтобы занимался своей геройской жизнью и держался как можно дальше. Это было логично, правильно, разумно. Тогда почему на душе стало так паршиво? Нарцисса молча наблюдала за его внутренней бурей поверх фарфоровой чашки. — Хотя... Драко резко вскинул голову против собственной воли. В глазах мелькнула глупая надежда. — Что? — Он выглядел удивлённым. — Чем? — Тем, что ты хотел его видеть. Мышцы плеч Малфоя непроизвольно закаменели под дорогой тканью пиджака. — Я не хотел. — Конечно. — Я серьёзно. — Я тоже. Драко со слабым стоном откинулся назад, уронив голову на мягкую спинку кресла и уставившись в потолок. Иногда ему казалось, что мать развлекается, издеваясь над ним — очень элегантно, по-малфоевски вежливо, но совершенно намеренно выворачивая его наизнанку. — Это была плохая идея. — Возможно. — Очень плохая идея. — Возможно. — Ужасная идея. — Вполне вероятно. — Мама. Нарцисса всё-таки улыбнулась — слабо, едва заметно. А затем неожиданно стала очень серьёзной. — Тогда почему ты расстроился, когда я сказала, что он о тебе не спрашивал? Гостиная мгновенно погрузилась в звенящую, гробовую тишину. Драко замер на несколько секунд, чувствуя, как краска приливает к ушам, а затем медленно, аккуратно закрыл книгу. — Не расстроился. — Хорошо. — Не расстроился. — Как скажешь. Он резко, порывисто поднялся с кресла — слишком порывисто для чистокровного мага. Книга соскользнула с его колен и негромко упала на мягкий ковёр. — Куда ты собрался? — Никуда. — Очень содержательный ответ. — Мне нужно пройтись по дому. Женщина ничего не ответила, и именно это её молчание раздражало Драко больше всего на свете. Не расспросы, не колкие намёки, не тонкие улыбки, а то, что она молчала с таким видом, будто видела его насквозь. Драко быстрым шагом направился к массивным дверям. Уже у самого выхода, когда его пальцы коснулись прохладной ручки, до него долетел её тихий голос: — Драко. Он замер, не оборачиваясь. — Что? — Если Поттер всё-таки напишет, это не будет катастрофой. Малфой развернулся так резко, что едва не задел плечом деревянный косяк двери. Глаза его гневно сузились. — С чего ты вообще взяла, что я жду его письма? — Ни с чего. Это было хуже любого развёрнутого ответа. Намного хуже. Потому что Нарцисса снова смотрела на него с лицом абсолютной, святой невинности. Драко сверлил её яростным взглядом ещё несколько секунд. Потом, не найдя достойных аргументов, молча вышел в коридор, закрыв за собой дверь чуть громче и резче, чем того требовали строгие правила хорошего тона. По тёмному коридору Мэнора он шёл быстро, почти бежал, спасаясь от собственных мыслей. Потом пошёл ещё быстрее, срезая углы... пока вдруг с ужасом не поймал себя на том, что ноги сами несут его обратно в сторону западной гостиной. Драко резко затормозил, едва не поскользнувшись на паркете. Несколько минут он тяжело дышал, стоя посреди огромного пустого холла под пристальными взглядами портретов предков. Развернулся на каблуках. Сделал пять размашистых шагов в противоположную сторону. Остановился. Снова развернулся. И с глухой злостью на самого себя зашагал обратно к матери. Потому что, если уж быть до конца честным перед самим собой, бродить в одиночку по мрачным, гулким галереям поместья ему хотелось ещё меньше, чем выслушивать тонкие материнские подколы. Когда он бесшумно вернулся и сел на прежнее место, Нарцисса даже глаз не подняла от газетных полос. Она вела себя так, будто заранее, со стопроцентной уверенностью знала, что далеко её сын уйти не сможет. Это злило. Безумно злило. Особенно потому, что она была права. Драко с демонстративно недовольной миной рухнул в кресло и не глядя цапнул с круглого столика первую попавшуюся под руку книгу. Спустя пару секунд он с яростью обнаружил, что опять держит её вверх ногами. Раздражение внутри закипело с новой силой. Нарцисса с тихим шорохом перевернула страницу «Пророка», но не проронила ни слова. Именно это спасительное молчание уберегло её в этот момент от потока крайне резких и неприятных комментариев со стороны сына. В комнате снова воцарился покой. Обычный, тихий вечер. Такой, какому до войны Драко никогда бы не придал ни малейшего значения. Теперь же он неожиданно поймал себя на том, что жадно, судорожно прислушивается к каждому звуку: к шуршанию бумаги, к едва слышному звону серебряной ложечки о фарфор, к ленивому потрескиванию берёзовых поленьев в камине. К любому, даже самому мелкому шуму, который доказывал, что в этой комнате есть кто-то живой. Что он здесь не один. Осознание этой своей новой слабости пришло внезапно и оказалось настолько болезненным, что Драко тут же попытался переключить мысли на что угодно другое. Получалось откровенно скверно. — Сегодня приходило письмо от Забини. Она произнесла это так неожиданно, что Драко непроизвольно вскинул голову. — Да? — Он спрашивал, как ты себя чувствуешь. — И что ты ответила? — Что ты жив. — Весьма исчерпывающе. — Мне показалось, этого достаточно. На этот раз правый уголок его губ всё-таки дёрнулся вверх в слабом подобии прежней ухмылки. Совсем немного, но Нарцисса заметила. От неё вообще в этом доме мало что могло укрыться. — Он хочет навестить тебя. Слабая улыбка мгновенно сошла с лица Драко, сменившись привычной маской отчуждения. — Нет. — Драко. — Нет. — Он твой друг. — Именно поэтому нет. Нарцисса медленно, аккуратно сложила газету и положила её на колени. В её глазах отразилась печаль. — Я не понимаю. — И не надо. Он отвернулся, уставившись на пляшущий в камине огонь. Объяснить это словами было выше его сил. Или, что гораздо вероятнее, он просто панически не хотел ничего объяснять. Потому что Блейз действительно был его близким другом. А друзья имеют дурную привычку задавать прямые вопросы, подмечать странности и лезть в душу. Забини обязательно спросит, почему Драко теперь вздрагивает от каждого случайного шороха. Почему у него постоянно подрезанное дыхание. Почему он почти не спит по ночам. Почему физически больше не может находиться в комнате один. Почему за все эти дни он ни разу не вышел из дома дальше увядшего сада. И Драко слишком хорошо знал Блейза, чтобы понимать: тот всё поймёт. А видеть жалость или скрытый ужас на лицах школьных друзей Малфой не хотел. Очень не хотел. Лучше казаться высокомерным затворником. — Тогда, может быть, Паркинсон? — Нет. — Нотт? — Нет. — Хорошо. А кто тогда? Вопрос прозвучал мягко — слишком мягко, беззащитно. Драко открыл было рот, чтобы выдать очередное резкое «никто», но осёкся и закрыл его. Он неожиданно понял, что честного ответа у него попросту нет. Потому что проблема заключалась вовсе не в Блейзе, не в Пэнси и не в Тео. Проблема была в том, что ему в принципе не хотелось видеть никого из своего прошлого. Никого, кто помнил его прежним — уверенным в себе, наглым, чистокровным принцем Слизерина. Нормальным. А не этим сломленным существом. За высокими окнами Мэнора медленно, неохотно сгущались сизые сумерки. Огромный замок постепенно погружался в тягучую вечернюю мглу, которую нарушало лишь редкое щёлканье углей. Именно поэтому внезапно вспыхнувшее яркое зелёное пламя заставило их обоих резко вздрогнуть от неожиданности. Драко вскинул голову, чувствуя, как сердце забилось где-то в районе горла. На мгновение ему показалось, что в камине сейчас появится очередной назойливый адвокат, репортёр или кто-то из бесконечного министерского потока стервятников, внезапно вспомнивших о Малфоях после громкого процесса. Но вместо этого из пламени донёсся тихий, женский голос: — Нарцисса? Всё внутри Драко будто покрылось тонким слоем льда. Нарцисса медленно, затаив дыхание, опустила листы «Пророка». Драко отчётливо увидел, как сильно напряглась спина сидящей напротив матери. Секунда. Вторая. Третья. Время будто остановилось. А затем Нарцисса плавно, словно во сне, поднялась на ноги. — Андромеда. В комнате стало так тихо, что Драко мог поклясться — он слышит, как остывает зола. Он никогда в жизни лично не видел свою родную тётю, но, несколько раз слышал о ней. Имя «предательницы крови» Андромеды Тонкс давным-давно было калёным железом выжжено из всех семейных гобеленов и разговоров. При отце даже случайное, косвенное упоминание этой женщины считалось тягчайшим преступлением против устоев дома. И всё же порой, Нарцисса нарушала это негласное, жестокое правило. Обычно это происходило поздней осенью, на поминках их родителей, когда в хрустальном бокале матери оказывалось чуть больше сухого вина, чем требовал этикет. Тогда её холодный голос становился заметно тише, взгляд — задумчивее, устремлённым сквозь стены, а истории — какими-то живыми, настоящими. Она негромко рассказывала сыну о трёх сёстрах Блэк, которые когда-то давно были просто маленькими весёлыми девочками. О детских глупых шалостях, старых чистокровных играх в прятки, летних прогулках по поместью и секретах, которые казались невероятно, глобально важными в их двенадцать лет. В такие редкие моменты Андромеда переставала быть позорным, вычеркнутым из истории именем. Она снова на пару минут становилась любимой сестрой. После всего того кошмара, что обрушился на их семью за последний год, Драко меньше всего на свете ожидал услышать этот голос здесь, в родовом гнезде Малфоев. И, судя по застывшему, почти испуганному выражению лица Нарциссы, она тоже не чаяла когда-либо снова его услышать. Изумрудное пламя в камине тихо, ласково колыхнулось, разгоняя полумрак. — Здравствуй, Цисси. И почему-то именно от этого простого, детского прозвища по спине Драко пробежали ошалелые мурашки. Потому что впервые за очень долгие, страшные месяцы кто-то пришёл в этот проклятый дом не ради судебных разбирательств, не по приказу Министерства, не ради сенсации в газетах и не из-за громкой, запятнаной фамилии Малфой. А просто потому, что пришёл. К ней. Нарцисса молчала несколько долгих, мучительных секунд, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу комок. — Что случилось? По ту сторону каминного пламени немолодая женщина устало, но очень тепло улыбнулась. — Ничего. Андромеда ненадолго помедлила, словно собираясь с духом, а затем тихо добавила: — Я услышала про суд. И этого короткого объяснения оказалось более чем достаточно. Драко медленно перевёл ошеломлённый взгляд на мать и вдруг понял, что впервые за всё время после освобождения видит на её лице настоящее, неподдельное потрясение. Гораздо большее, чем вызвало заседание Визенгамота. Гораздо большее, чем спровоцировали толпы кричащих репортёров у ворот. Гораздо большее, чем всё Министерство магии вместе взятое. Потому что иногда разбитое вдребезги прошлое возвращается именно тогда, когда ты совсем перестал его ждать. И далеко не всегда оно приходит для того, чтобы причинить тебе новую боль.