Глава 7: Сектумсепра
8 июня 2026 г., 18:00
Дождь зарядил на четверо суток.
Эдинбург тонул в серой мороси, и кладбище Грейфрайерс превратилось в лабиринт из грязи и тумана. Надгробья блестели, дорожки раскисли, вороны попрятались. Туристы исчезли. Остались только могилы и те, кто за ними присматривал.
Драко почти не спал. Не потому, что работа мешала — работа была рутиной, а рутина успокаивала. Просто каждый раз, закрывая глаза, он видел её лицо. То, как она сидела на его подушке в склепе. То, как говорила «это больше». То, как смотрела — не осуждая, не жалея, а просто… внимательно.
Это было невыносимо.
На третий день он сорвался. Постучал в её дверь поздно вечером, когда свет в окне горел, а из-за двери доносился приглушённый голос Роберта Смита. Она открыла — усталая, с красными от недосыпа глазами, — и он сказал первое, что пришло в голову:
— У меня есть ещё одна бутылка.
— Виски?
— Нет, молока. Конечно, виски.
Она почти улыбнулась. Почти.
Склеп встретил их привычной тишиной. Но в этот раз что-то было иначе. Воздух стал холоднее. Или, может быть, это внутри у обоих что-то сдвинулось, оголилось, подобралось слишком близко к поверхности.
Они пили молча. Драко чувствовал, что Гермиона хочет что-то сказать — она вертела бутылку в руках, покусывала губу, смотрела в темноту. Он не торопил.
— Меня выгнали из Министерства, — сказала она наконец.
Он не поперхнулся, но близко к тому.
— В каком смысле «выгнали»?
— В прямом. — Она сделала большой глоток. — После войны я пошла в Отдел регулирования магических существ. Думала, что смогу изменить систему изнутри. Права эльфов, законы об оборотнях, всё такое. Ты, наверное, читал.
— Я не читал газет, Грейнджер. У меня не было подписки в Азкабане.
— А, ну да. — Она нахмурилась, но продолжила: — Я работала по шестнадцать часов. Внесла три законопроекта. Два провалились, третий отложили на неопределённый срок. А потом… — Она замолчала.
Драко ждал.
— Потом я не смогла встать с постели, — сказала она тихо. — Просто не смогла. Лежала и смотрела в потолок. Три дня. На четвёртый меня нашёл Гарри. Вызвал целителей. Они сказали — «посттравматическое истощение». Отправили в отпуск. Принудительный.
— И ты сбежала в Эдинбург.
— Не сбежала. — Она подняла на него глаза. — Спряталась. Это разные вещи.
— Согласен. — Он отпил виски. — Я тоже не сбежал. Я тоже спрятался.
— Но ты сказал, что это наказание.
— Наказание и прятки не исключают друг друга.
Она хмыкнула. Этот звук был больше похож на её прежнюю язвительность, но мягче, словно старый меч, который перековали в плуг.
— Я думала, что со мной что-то не так, — сказала она. — Что я слабая. Что настоящая гриффиндорка должна справляться. А я не справлялась. Не могла спать. Не могла есть. Не могла зажечь палочку без того, чтобы…
Она не закончила. Слова повисли в воздухе.
— Без того, чтобы не услышать, как она кричит? — спросил Драко.
Гермиона вздрогнула.
— Откуда ты…
— Потому что я тоже слышу.
Тишина.
Она смотрела на него, и в её глазах он увидел то, чего не видел никогда: страх. Не перед ним — перед тем, что он сказал. Перед тем, что он понял.
— Это было в Мэноре, — сказал он. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Я стоял в углу. Я ничего не сделал. Я просто стоял и смотрел, как моя тётка пытает тебя на полу нашей гостиной. Я слышал, как ты кричишь. Я слышал это каждую ночь с тех пор. Иногда мне кажется, что я слышу это даже сейчас.
Она молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Просто смотрела на него.
— Ты не обязан был мне это говорить, — прошептала она.
— Обязан. — Он поставил бутылку на пол. — Потому что ты думаешь, что ты одна такая. Что ты одна сломанная, одна прячешься, одна не можешь заснуть. А это не так. Я тоже сломан. Просто по-другому.
Он взялся за рукав водолазки. Пауза. Потом — резкое движение, и ткань поползла вверх.
Шрамы от сектумсемпры белели на коже, пересекая грудь и плечи, уходя под ткань. Их было много — тонкие, рваные линии, как будто кто-то рисовал ножом на холсте. Заживали они без магической помощи, и поэтому края были неровными, стянутыми, бугристыми.
Гермиона замерла. Протянула руку — и отдёрнула, не коснувшись.
— Поттер, — сказала она одними губами.
— Поттер, — подтвердил Драко. — На шестом курсе. Я заслужил.
— Никто не заслуживает такого.
— Ты не знаешь, что я сделал.
— Я знаю, что тебе было шестнадцать.
Он хотел возразить. Хотел сказать, что возраст не оправдание, что он был трусом, подонком, пособником. Но слова застряли в горле. Потому что она смотрела на его шрамы так же, как она смотрел на браслет — без осуждения.
— Хочешь посмотреть? — спросила она вдруг.
Он не понял.
Она закатала рукав кофты. На предплечье, чуть ниже локтя, багровели буквы: «грязнокровка». Кожа вокруг была воспалённой — видимо, она тёрла её, пыталась стереть. Но магический шрам не сходил.
Драко смотрел. На буквы. На воспалённую кожу. На то, как дрожат её пальцы, закатывающие рукав обратно.
— Беллатриса, — сказал он.
— Твоя тётя, — ответила она. В голосе не было упрёка. Просто констатация.
— Да.
Они сидели в тишине. Шрамы — её и его — были показаны, названы, признаны. И от этого почему-то стало легче. Не хорошо. Не радостно. Но — легче. Как будто гнойник, который копился годами, наконец прорвался.
— Я не хотел, чтобы это случилось, — сказал он. — С тобой. В Мэноре. Я не мог ничего сделать, но я не хотел. Ты веришь мне?
Гермиона долго смотрела на него. Потом сказала:
— Верю.
Одно слово. Но оно стоило больше, чем все речи, которые он когда-либо слышал.
— Можно… — Она запнулась. — Можно я потрогаю?
Он не понял. Потом понял.
— Давай.
Её пальцы коснулись шрамов на его груди. Легко, почти невесомо, как касаются музейного экспоната. Кожа под ними была тёплой. Пальцы — холодными после дождя. Она провела по самой длинной линии, той, что уходила под ключицу.
— Больно? — спросила она.
— Уже нет.
— А тогда?
— Тогда — да.
Она отдёрнула руку. Но он перехватил её — осторожно, за запястье.
— Твоя очередь, — сказал он. — Если хочешь.
Она поколебалась. Потом снова закатала рукав. Он коснулся букв на её предплечье. Шрам был грубее, чем его собственные — буквы выступали над кожей, как будто их выжгли. Что, в сущности, так и было.
— Я помню её почерк, — сказал Драко. — Она всегда писала с наклоном влево. Отец говорил, что это признак неуравновешенности.
Гермиона издала странный звук — не то смех, не то всхлип.
— Ты только что проанализировал почерк женщины, которая меня пытала.
— Прости.
— Нет. — Она покачала головой. — Не извиняйся. Это… нормально. Почти.
Их руки опустились. Но пальцы остались переплетены.
Долгое время никто не говорил.
— Драко, — сказала она вдруг.
Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени. Не «Малфой». Не «ты». Просто — Драко. Имя прозвучало в склепе, как заклинание, на которое у него не было контрзаклятия.
— Что?
— Мы оба выжили.
Это был не вопрос. Она не спрашивала. Она утверждала факт — так, словно только что осознала его.
— Да, — сказал он. — Мы оба выжили.
Фонарь мигнул. Керосин кончался. Виски кончился раньше. Они сидели, прислонившись к холодной стене, плечом к плечу, и впервые за многие месяцы не чувствовали холода.
Позже, когда она ушла, Драко ещё долго сидел один. Смотрел на свои шрамы, теперь спрятанные под водолазкой. Думал о том, как её пальцы касались их.
Он ждал стыда. Отвращения. Жалости — хуже всего.
Но не было ничего из этого. Было что-то другое, чему он пока не мог подобрать имени.
Он встал, поднял фонарь, вышел из склепа. Дождь прекратился. Над кладбищем висели звёзды — те самые, которые он когда-то знал по именам. Он запрокинул голову.
— Мы оба выжили, — прошептал он в небо.
И впервые за долгое время ему показалось, что звёзды ответили.
