Квартира с видом на кладбище

Она проснулась от холода. Окно в эркере осталось приоткрытым — она забыла закрыть его, когда вернулась под утро, всё ещё оглушённая, всё ещё чувствуя на коже прикосновение его пальцев к шраму. Холодный воздух заполнил комнату, и одеяло сползло на пол. Гермиона лежала на диване, в той же одежде, что и вчера, и сквозь мутную пелену недосыпа пыталась вспомнить, в какой момент она вообще легла. Она не легла. Она села на диван, думая о том, как он сказал «мы оба выжили», и — провалилась в сон. Без кошмаров. Без криков. Впервые за много месяцев — просто провалилась. Теперь было утро. Серый свет сочился сквозь занавески. Дождь кончился, но кладбище за окном всё ещё блестело от влаги. Надгробья стояли в тумане, как корабли в гавани. Она села, растирая затёкшую шею. Взгляд упал на журнальный столик. Там лежала книга. Толстый том в тёмно-зелёном переплёте, с золотым тиснением по корешку. Она не видела его раньше. Книга была старой — кожа переплёта потрескалась, страницы пожелтели, от них пахло пылью, воском и чем-то ещё, что она не могла опознать. На обложке значилось: «Рунические связки Северной Европы: тёмные аспекты». Автор — какой-то Армандус Малфой, XV век. Гермиона открыла книгу. Закладка — простая полоска пергамента, исписанная каллиграфическим почерком, — лежала на странице с заголовком «Манназ в перевёрнутой позиции: подчинение против защиты». Она прочитала страницу. Потом ещё одну. Потом третью. Это было именно то, чего не хватало её диссертации. Не просто подтверждение гипотезы, которую он высказал в склепе. Глубокий анализ. Исторические примеры. Ссылки на источники, которые она не могла найти ни в одной библиотеке. Аргументация, выстроенная с той же холодной, безупречной логикой, с какой он спорил с ней в школе. Он принёс эту книгу рано утром. Пока она спала. Положил на стол и ушёл, не разбудив. Гермиона закрыла том. Прижала ладони к обложке. Кожа была тёплой — или ей это только казалось.       — Идиот, — прошептала она. Но в голосе не было ни злости, ни раздражения. Только растерянность. Она попыталась работать. Разложила бумаги, открыла свои заметки, даже налила себе кофе. Но слова не шли. Мысли разбегались, возвращаясь к вчерашнему: к его шрамам, к её шрамам, к тому, как он сказал «я стоял и смотрел». К тому, как он не оправдывался. К тому, как она впервые назвала его по имени. «Драко». Это имя всё ещё звучало странно у неё в голове. Не «Малфой». Не «хорёк», как называл его Рон. Просто — Драко. Словно она впервые увидела его отдельно от фамилии, от рода, от всего, что он нёс на плечах. Она перевернула страницу. Ничего не поняла. Перевернула обратно. В полдень она сдалась. Встала, оделась, взяла книгу. Сунула под мышку и вышла. День был серым и тихим. Кладбище жило своей обычной жизнью: где-то вдалеке экскурсовод рассказывал туристам про легенду о собаке Бобби, вороны перекрикивались на верхушках надгробий. Сторожка стояла у ворот, приземистая и тёмная. Дверь была приоткрыта. Она постучала.       — Войди, — раздалось изнутри. Драко сидел за столом. Перед ним лежал журнал обходов, но было видно, что он в него не смотрит. Перед ним стояла кружка с чаем — та самая, с трещиной. Увидев её, он отодвинул журнал.       — Грейнджер. — Голос был нейтральным, но она заметила, как он выпрямился. — Выспалась?       — Немного. — Она вошла, протянула книгу. — Ты забыл это у меня.       — Я не забыл. Я оставил.       — Зачем?       — Ты застряла на связке. — Он пожал плечами. — У меня в библиотеке Мэнора было три тома по этой теме. Два из них конфисковали вместе с домом. Этот уцелел. Я подумал, что тебе пригодится.       — Ты принёс мне книгу в четыре утра?       — В пять. — Он отпил чай. — Ты спала. Я не хотел будить. Гермиона смотрела на него. Он не отводил взгляда — не вызывающе, как раньше, а спокойно, словно не видел в своём поступке ничего особенного. Книга. Подумаешь. Просто книга.       — Спасибо, — сказала она. — Это очень помогло. Он кивнул.       — Чай будешь? Она должна была отказаться. Должна была вернуться к диссертации, к заметкам, к работе. У неё был план. У неё всегда был план. Но вместо этого она сказала:       — Буду. Он встал, поставил чайник. Она села на край койки — единственное свободное место. В сторожке было тепло, пахло керосином и сухими травами. На полке стояли две кружки: одна целая, вторая — с трещиной. Та, с трещиной, стояла отдельно, ближе к краю. Он не выбросил её. Гермиона смотрела на эту кружку. На трещину, тонкую, как волос, бегущую от ободка до самого дна. На то, как свет от лампы преломлялся в ней.       — Ты её хранишь, — сказала она. Это был не вопрос. Драко не обернулся. Он заливал кипяток в заварник, и пар поднимался к его лицу.       — Она ещё не развалилась, — сказал он. — Когда развалится — выброшу.       — Ты мог бы выбросить её раньше. Пауза. Пар клубился между ними.       — Мог бы, — согласился он. И ничего не добавил. Но этого было достаточно. Они оба понимали, о чём речь. Не о кружке. Он протянул ей целую кружку. Себе снова взял ту, что с трещиной. Они пили чай в тишине. Но тишина эта была уже не той, что в первые дни, — настороженной, колючей, готовой в любой момент взорваться сарказмом или обидой. Теперь тишина была другой. Уютной. Почти домашней. Как старое одеяло, которое достаёшь с антресолей, когда за окном зима.       — Я вчера кое-что сказал, — произнёс он наконец.       — Ты много чего сказал.       — Про Мэнор. Про то, что я стоял и смотрел. — Он отвёл взгляд. — Я не должен был это говорить. Это не оправдание. Это просто…       — Правда, — перебила она. Он поднял глаза.       — Правда, — повторила она. — Я не просила тебя оправдываться, Драко. Я вообще ничего не просила. Ты сам сказал. И я рада, что ты сказал. Он долго смотрел на неё. Потом угол его губ дрогнул — та самая тень улыбки, которую она впервые заметила на пороге своей квартиры.       — Ты снова меня так назвала.       — Как?       — По имени. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Ты против?       — Нет. — Он отпил чай. — Просто непривычно. Меня сто лет никто не называл по имени. Кроме матери, но она пишет письма раз в три месяца, и я не уверен, что это считается.       — А как тебя называет куратор?       — «Эй, ты». Или «Малфой-младший», когда злится.       — А миссис МакДугал?       — «Молодой человек со сторожки». Иногда — «сынок». Гермиона фыркнула в кружку.       — Не смейся, — сказал он, но без злости. — Она приносит мне пироги. Я не могу запретить ей называть меня «сынком». Это было бы невежливо.       — Ты? Беспокоишься о вежливости?       — Я аристократ, Грейнджер. Мы вежливы даже на каторге. Она засмеялась. По-настоящему — коротко, но искренне. И он тоже улыбнулся — в этот раз не тенью, а почти по-настоящему. Улыбка была кривоватой и неуверенной, как будто его лицо забыло, как это делается.       — Мне пора, — сказала Гермиона.       — Диссертация?       — Диссертация. Твоя книга открыла мне глаза на три главы, которые нужно переписать.       — Рад, что пригодился. Она встала, взяла книгу, которую принесла. В дверях обернулась.       — Драко.       — Что?       — Если у тебя есть ещё книги — я бы взглянула. Он кивнул. Ничего не сказал, но она увидела, как его пальцы чуть крепче сжали кружку. Ту, что с трещиной. Она вышла. Вечером, когда стемнело, Гермиона снова сидела за столом. Перед ней лежала книга Армандуса Малфоя, открытая на той же странице. Она читала её уже в третий раз, но теперь не столько из научного интереса, сколько из желания продлить странное чувство, которое возникло в сторожке. Тепло. Безопасность. Понимание. Она не была одинока. Впервые за два месяца в Эдинбурге — да что там, впервые за годы после войны — она не чувствовала себя единственным выжившим на пепелище. Кто-то ещё сидел рядом. Кто-то ещё помнил. Кто-то ещё не спал по ночам. Она выглянула в окно. В сторожке горел свет. Гермиона пододвинула к себе рукопись. Взяла перо. Перечитала последнюю написанную строчку — и вычеркнула её. Начала заново. Строчки ложились ровно. Мысли больше не разбегались. Она писала о рунах, о подчинении, о стенах, на которых люди рисуют что-то красивое, когда не могут пробиться наружу. За окном зажёгся фонарь. Тёмная фигура вышла на обход. Гермиона проводила её взглядом — и вернулась к работе. Впервые за долгое время работа приносила радость.