Квартира с видом на кладбище

Тишина на кладбище стояла такая, что Драко слышал собственное дыхание. Он сидел на скамье у склепа Магнуса Блэквуда, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Фонарь стоял на земле у его ног, отбрасывая круг жёлтого света. Обход был закончен. Журнал заполнен. Спать не хотелось. Он думал о том, что Гермиона сегодня не подошла к окну. Не вышла на балкон. Не включила музыку. Весь день она просидела взаперти, и он знал почему. Он видел её лицо утром. Видел, как она покраснела, когда заметила его в футболке. Как отвела взгляд. Как сбежала. Это было… любопытно. Он не обольщался. Не строил иллюзий. Просто — заметил. И не мог перестать замечать. Как она смотрела на его шрамы. Как не морщилась. Как назвала его по имени — впервые, потом второй, потом ещё. Как сказала: «Твои знания нужны». Он не помнил, когда в последний раз его знания были кому-то нужны. Не для тёмных ритуалов, не для политических интриг, не для того, чтобы спасти свою шкуру. Просто — нужны. Она сказала это. И покраснела. И убежала. Он сидел и думал об этом. И не сразу услышал крик. Тишина разорвалась. Не треснула — именно разорвалась, как ткань, которую рвут вдоль шва. Крик был коротким, сдавленным, почти захлебнувшимся. Он доносился из её окна. Драко был на ногах раньше, чем осознал, что бежит. Фонарь остался на земле у склепа. Он пересёк кладбище в полной темноте, перемахнул через низкую ограду, взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Ударил в дверь ладонью. Заперто.       — Грейнджер! — Он колотил снова. — Открой! Тишина. Потом — всхлип. Сдавленный, жалкий, детский. Драко дёрнул ручку. Заперто. Чёртова магловская дверь, чёртов браслет, чёртова невозможность колдовать. Он отступил на шаг, собираясь выбить дверь плечом, и тут заметил: замок был не заперт. Ручка просто заела. Он рванул её вниз — дверь подалась. В квартире было темно. Только гирлянда на кухне мигала, бросая на стены красные и зелёные блики. И в этих бликах он увидел её. Гермиона лежала на диване, скрючившись, как ребёнок. Плед сполз на пол. Она бормотала — быстро, неразборчиво, слова перескакивали друг через друга, как испуганные звери. «Нет… пожалуйста… не надо… я не… нет, нет, нет…» Он подошёл. Опустился на колени рядом с диваном.       — Грейнджер. — Голос прозвучал громче, чем он хотел. — Гермиона. Проснись. Она не просыпалась. Дёрнулась, отстраняясь от чего-то невидимого, и он увидел её лицо: мокрое от слёз, искажённое страхом, с закушенной до крови губой. Она снова забормотала — и теперь он разобрал слова.       — Белла… не надо… я не знаю… я правда не знаю… Драко замер. Кровь отхлынула от лица. Она была там. В Мэноре. Сейчас, в этом сне, она была там снова. И Беллатриса снова склонялась над ней с ножом. И он, Драко, снова стоял в углу и ничего не делал.       — Гермиона, — позвал он, и голос сломался. — Ты не там. Ты здесь. В Эдинбурге. В своей квартире. Это сон. Она не слышала. Забилась сильнее, и с губ сорвался ещё один крик — на этот раз громче, отчаяннее. Он протянул руку. Коснулся её плеча — осторожно, едва-едва.       — Я здесь, — сказал он. — Ты не в Мэноре. Беллатриса мертва. Война кончилась. Ты в безопасности. Я здесь. Она дёрнулась от прикосновения — и проснулась. Резко, как выныривают из-под воды. Глаза распахнулись, в них ещё стоял страх — липкий, животный, до конца не ушедший. Она уставилась на него, не узнавая. Дышала часто, поверхностно, как загнанный зверёк.       — Драко? — Голос был хриплым, сломанным. — Ты… что ты…       — Ты кричала. Я услышал с кладбища. Дверь была открыта. — Он помедлил. — Тебе снился Мэнор. Она села — резко, отстраняясь. Обхватила колени руками. Её била дрожь.       — Прости, — прошептала она. — Прости. Я не хотела. Я думала, они прошли. Эти сны. Они прошли, а сегодня…       — Они не проходят, — сказал Драко. — Я знаю. Я тоже их вижу. Она подняла голову. В свете гирлянды её лицо было бледным, мокрым, с красными пятнами на щеках. Волосы рассыпались по плечам — он никогда не видел их распущенными.       — Что ты видишь? — спросила она.       — Разное. Иногда — ту ночь, когда Поттер меня… — Он коснулся груди, где под водолазкой прятались шрамы. — Иногда — Мэнор. Я стою в углу и смотрю. И ничего не делаю. И этот сон хуже.       — Почему?       — Потому что в первом сне я жертва. А во втором — трус. Она смотрела на него. Дрожь не унималась, но взгляд становился осмысленнее, яснее.       — Ты не трус, — сказала она.       — Грейнджер…       — Ты не трус. Трус бы не пришёл. Трус бы остался в сторожке и сделал вид, что не слышал. А ты здесь. — Она обхватила плечи руками. — Ты всегда приходишь. Он не нашёлся, что ответить. Да и что тут ответишь?       — Можно мне воды? — спросила она. Он встал, налил воды из графина, подал ей кружку. Она выпила, стуча зубами о край. Потом глубоко вздохнула, откинулась на спинку дивана.       — Хочешь, я уйду? — спросил он. Пауза. Долгая. Потом:       — Нет. Он стоял посреди комнаты, не зная, что делать. С одной стороны — она сказала «нет». С другой — сидеть на диване среди ночи, когда она в пижаме, а он в водолазке, которую натянул впопыхах, было как-то… неправильно.       — Я могу посидеть, — сказал он. — Пока ты не уснёшь.       — Ты не обязан.       — Знаю. Он сел на пол, привалившись спиной к дивану. Она — на диване, укрывшись пледом. Фонаря у него не было — тот остался у склепа. В комнате горела только гирлянда, мигающая, дёрганая, не способная разогнать тени.       — Расскажи что-нибудь, — попросила она тихо.       — Что?       — Что угодно. Просто говори. Твой голос… он помогает. Он помолчал. Потом начал.       — Когда мне было семь, отец впервые взял меня в подземелье Мэнора. Там были старые артефакты. Некоторые — просто пыль, некоторые — опасные. Он сказал: «Ты — наследник рода Малфой. Ты должен знать, что мы храним». И он показал мне книгу. Ту самую, которую я принёс тебе. Я не понимал и половины, но делал вид, что понимаю. Отец ценил ум. А я хотел, чтобы он мной гордился. — Он помолчал. — Я всё ещё хочу, чтобы он мной гордился. Даже сейчас. Глупо?       — Нет, — сказала она. — Не глупо.       — Я думаю, он бы не стал. Гордиться. Если бы увидел меня сейчас. Смотритель кладбища. Без магии. В старой водолазке.       — Ты не просто смотритель кладбища.       — А кто я?       — Ты — человек, который приходит, когда мне плохо. И приносит книги. И знает руны. И не задаёт вопросов, на которые я не готова отвечать. Она говорила тихо, но голос уже не дрожал. Драко повернул голову. В темноте её лицо было совсем близко. Она лежала, свернувшись под пледом, и смотрела на него.       — Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста.       — Не уйду. Он протянул руку. Она взяла её — молча, без колебаний. Пальцы у неё были холодные. Он сжал их, чувствуя, как дрожь постепенно уходит.       — Спи, — сказал он.       — А ты?       — Я подежурю. Я хорошо умею дежурить. Она закрыла глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. Пальцы, сжимавшие его ладонь, расслабились, но не отпустили. Драко сидел на полу, привалившись к дивану, и смотрел, как мигает гирлянда. Красный. Зелёный. Красный. Зелёный. За окном чернело кладбище. Фонарь, оставленный у склепа, давно погас. Мир сузился до этой комнаты, до этого дивана, до тёплой руки в его ладони. Он вспомнил, как она сказала: «Ты всегда приходишь». Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто он был тем, на кого можно положиться. Он не был таким человеком. Никогда не был. Но здесь, в этой квартире, с этой женщиной, которая не отпускала его руку даже во сне, он почти поверил, что мог бы им стать. Утро прокралось в окно серым светом. Драко не спал. Он сидел в той же позе, боясь пошевелиться. Гермиона спала — по-настоящему, глубоко, без снов. Её пальцы всё ещё лежали в его ладони. Дыхание было ровным. Лицо разгладилось. Когда она проснулась — медленно, постепенно, как всплывают на поверхность, — первое, что она увидела, было его лицо.       — Ты остался, — сказала она.       — Остался.       — Ты не спал.       — Не хотел пропустить рассвет. Она улыбнулась — слабо, сонно, но улыбнулась.       — Спасибо.       — Не за что.       — Есть за что. — Она села, потянулась. Пальцы наконец отпустили его руку, и он почувствовал, как в ладонь возвращается холод. — Который час?       — Около семи.       — Твоя смена закончилась.       — Моя смена — это вся жизнь, Грейнджер. Я живу на кладбище.       — Ты живёшь в сторожке. Это разные вещи. — Она встала, накинула халат. — Я сделаю чай или кофе.       — Растворимый?       — Нормальный. Ты же принёс. Она включила чайник, достала кружки. Себе — целую. Ему — ту, что он сам принёс в прошлый раз. Они пили чай на подоконнике эркера, глядя, как над кладбищем поднимается солнце. Серое, бледное, эдинбургское — но всё-таки солнце.       — Мне перестали сниться кошмары, — сказала она тихо.       — Когда?       — Сегодня. После того, как ты пришёл. Он ничего не ответил. Но что-то внутри — то, что он давно считал мёртвым, — шевельнулось.       — Мне пора, — сказал он, вставая.       — Обход?       — Спать. Она кивнула. Проводила его до двери. На пороге он обернулся.       — Грейнджер.       — Да?       — Если снова приснится — стучи. Не в окно, а в пол. Я услышу.       — Ты же живёшь не подо мной.       — Я услышу, — повторил он. — Так или иначе. И вышел. Утро встретило его сыростью и туманом. Кладбище просыпалось. Вороны уже сидели на надгробьях. Где-то далеко хлопнула дверь — миссис МакДугал вышла за хлебом. Драко спустился к склепу, поднял погасший фонарь, вернулся в сторожку. Сел на койку. Посмотрел на свою руку — ту, которую она держала всю ночь. Он всё ещё чувствовал тепло.       — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. И лёг спать с улыбкой, которую никто не видел.