Слизеринская принцесса и избранный.

В пятницу утром Дафны не было. Гарри заметил это сразу — её место за слизеринским столом пустовало. Адриан сидел один, вертел в руках ложку, но не ел. Тео и Астория были рядом, но их голоса звучали тише обычного. — Дафна уехала, — сказал Рон, жуя бекон. — Видел, как она садилась в карету на рассвете. Драко провожал. — Куда? — спросил Гарри. — Откуда я знаю? Домой, наверное. Они, слизеринцы, часто уезжают. Родители вызывают — и всё. Гермиона подняла голову от книги. — Мама просила, — сказала она тихо. — Я слышала, как Драко говорил Панси. Нарцисса — её мать — прислала сову. Что-то срочное. Гарри кивнул. Он не знал, что чувствовать. Беспокойство? Любопытство? Или просто пустоту на том месте, где раньше был холодный взгляд тёмно-синих глаз. — Она вернётся? — спросил он. — Конечно, — ответила Гермиона. — Она же учится. Просто... иногда семья важнее. Гарри ничего не сказал. Он смотрел на пустой стул за слизеринским столом и думал о том, что ничего не знает о семье Дафны. О доме, в котором она выросла. О матери, которую, судя по всему, она любила, хотя никогда не говорила об этом. Никто не спрашивал. Потому что для всех они казались как все — строгая и холодная чистокровная семья. Лорды и леди. Без сантиментов. Без слабостей. Но Гарри вдруг подумал: а что, если это неправда? Что, если за закрытыми дверями Малфой-мэнора происходит что-то другое? --- В понедельник пришла сова. Гарри сидел в библиотеке, когда к окну подлетела большая серая сова — не школьная, с гербом на лапке. Она бросила письмо на стол перед Адрианом и улетела. Адриан развернул пергамент. Прочитал. Его лицо не изменилось, но Гарри заметил, как его пальцы чуть сжали край письма. — От Дафны? — спросила Астория тихо. — Да, — ответил Адриан. — Пишет, что вернётся к концу недели. Мама попросила помочь с... — он запнулся, — с семейными делами. Астория понимающе кивнула. Тео ничего не спросил. Он просто положил руку на плечо Адриана и сжал — молча, по-мужски, без лишних слов. Гарри не удержался. Он подошёл к их столу. — Извините, — сказал он. — Я не хотел подслушивать. Но... с ней всё в порядке? Адриан поднял на него глаза. Серые, спокойные, северные. — В полном, — ответил он. — Просто мама скучала. У них с Дафной... особые отношения. — Какие? Адриан усмехнулся — мягко, почти тепло. — Ты знаешь, как она со мной? Бесится, ругается, но не прогоняет? Гарри кивнул. — С мамой — так же, только в десять раз сильнее, — сказал Адриан. — Нарцисса — единственный человек, перед которым Дафна не притворяется. И который может заставить её делать то, что она не хочет. — Например, ехать домой посреди учебного года? — Например, — согласился Адриан. — Но Дафна не против. Она просто не показывает этого. Ты же знаешь. Гарри знал. Он отошёл к своему столу, но не мог сосредоточиться на учёбе. Мысли были там — в Малфой-мэноре, о котором он ничего не знал, но который вдруг перестал быть просто названием. Он представил Дафну и её мать. Не леди Нарциссу Малфой в чёрных мантиях и холодной улыбкой. А женщину, которая обнимает дочь, когда никто не видит. Которая смеётся с ней над чем-то своим. Которая говорит: приезжай, я скучала — и Дафна бросает всё и едет. Потому что семья — это единственное, что имеет значение. Даже для той, кто не верит в любовь. --- В среду вечером Гарри сидел у камина в гостиной Гриффиндора. Джинни читала книгу в соседнем кресле. Рон и Гермиона спорили о чём-то в углу. — Гарри, — сказала Джинни, не поднимая головы. — Ты сегодня пятый раз вздыхаешь. Что случилось? — Ничего, — ответил он. — Ты врёшь. Гарри помолчал. Джинни умела видеть насквозь — не так, как Гермиона (которая всё анализировала), а как-то по-женски, интуитивно. — Одна слизеринка уехала домой, — сказал он. — И я почему-то переживаю. — Дафна Малфой? Гарри поднял бровь. — Откуда ты... — Все знают, Гарри. Ты смотришь на неё как на загадку, которую не можешь разгадать. — Джинни закрыла книгу. — Но, наверное, это нормально. Она правда странная. Не такая, как другие слизеринцы. — Ты её знаешь? — Нет. Но я вижу, как она смотрит на своих друзей. Как улыбается, когда думает, что никто не видит. — Джинни пожала плечами. — Может, она не такая холодная, как кажется. Гарри кивнул. Джинни права. Дафна не была холодной — просто тщательно прятала тепло там, куда никто не заглядывал. Кроме Нарциссы. Кроме Адриана. Кроме Тео и Астории. И, может быть, кроме него. Совсем чуть-чуть. --- В пятницу утром Дафна вернулась. Гарри увидел её в Большом зале — она сидела на своём месте, пила чай и слушала Адриана, который что-то рассказывал, жестикулируя. Её волосы были собраны в высокий хвост — непривычно, открывая шею и родинку над верхней губой, которая сегодня была особенно заметна без помады. Она выглядела... мягче. Как будто дом на пару дней смыл с неё броню. Адриан что-то сказал, и Дафна улыбнулась — не усмехнулась, не скривилась, а именно улыбнулась. Открыто, почти по-детски. Гарри замер с ложкой у рта. — О, смотри-ка, — сказал Рон. — Малфой улыбается. А я думал, у неё лицо застыло в таком выражении навсегда. — Заткнись, Рон, — тихо сказал Гарри. Рон удивлённо поднял брови, но замолчал. Гарри не мог отвести взгляда. Дафна поймала его взгляд — на секунду, на две. В её глазах не было холода. Только усталость от дороги и какая-то новая, незнакомая Гарри теплота. Она кивнула ему. Просто кивнула. И отвернулась. Гарри выдохнул. Она вернулась. И это было главным. --- После уроков Гарри встретил Дафну в коридоре. Она шла одна, без Адриана, без Тео — просто шла, заложив руки в карманы мантии. — Привет, — сказал Гарри. — Привет, — ответила Дафна. — Как... как дом? Дафна остановилась. Посмотрела на него внимательно — как будто решала, говорить правду или нет. — Хорошо, — сказала она наконец. — Мама скучала. Мы пили чай. Говорили о всякой ерунде. — О чём? — О кошках. О саде. О том, что я слишком худая и мало ем. — Дафна усмехнулась. — Обычные мамины вещи. Гарри улыбнулся. Он не ожидал, что Дафна Малфой будет рассказывать ему о кошках. — А отец? — спросил он. Дафна помолчала дольше. — Отец — это отец. Он был на собрании. Я его почти не видела. — Она пожала плечами. — Но это нормально. Мы с ним... другие. — Какие? — Уважаем друг друга. Но не понимаем. — Дафна вздохнула. — Мама — другое. Мама понимает. Поэтому я и поехала. Гарри кивнул. Он не знал, что сказать. У него никогда не было мамы, которая понимает. Только воспоминания — зелёный свет, крик, тишина. — Ты скучал? — спросила Дафна вдруг. Гарри опешил. — Я... ну... мы все заметили, что тебя не было. Адриан переживал. — Я не про Адриана. Я про тебя. Гарри смотрел на неё. Тёмно-синие глаза, спокойные, почти равнодушные — но в глубине что-то дрожало. Как отражение луны в ночной воде. — Скучал, — сказал он честно. — Немного. Дафна кивнула, будто ожидала этого ответа. — Хорошо, — сказала она. — А то я думала, что ты смотришь на меня просто так, без причины. — Я смотрю не просто так, — ответил Гарри. — Я смотрю, потому что ты... интересная. Дафна усмехнулась — холодно, по-старому, но Гарри уже научился видеть за этой усмешкой что-то другое. — Интересная, — повторила она. — Новый комплимент. Запомню. Она пошла дальше. Гарри остался стоять в коридоре. Он смотрел ей вслед и думал: она другая. Не такая, как он думал. Не ледяная принцесса, не гордая стерва, не слизеринская маска. Просто девчонка, которая любит маму. Которая пьёт чай и говорит о кошках. Которая скучает по дому — даже если никогда не признается. Родинка на шее чесалась. Гарри потрогал её и улыбнулся. — Интересная, — повторил он шёпотом. — Точно. Он пошёл в башню. За окнами темнело. Хогвартс затихал перед выходными. И где-то в подземельях Слизерина Дафна Малфой, наверное, пила чай со своими друзьями. И улыбалась — по-настоящему, без масок. Гарри знал это. Он просто знал. В субботу утром Гарри проснулся от холода. Окна башни Гриффиндора побелели — за ночь выпал снег. Первый снег в этом году. Он лежал на подоконниках, на крышах, на деревьях — мягкий, пушистый, обещающий что-то новое. — Зима пришла! — объявил Рон, распахивая шторы. — Слышите? Тишина. Это снег всё заглушил. — Или это ты оглох от собственного храпа, — пробормотал Гарри, но без злости. Он подошёл к окну. Внизу, на школьном дворе, уже возились первые смельчаки — кто-то лепил снеговика, кто-то пытался наколдовать ледяную горку. Гриффиндорцы, хаффлпаффцы, даже пару когтевранцев. Слизеринцев не было. Слизеринцы не выходили в снег. Слизеринцы сидели в подземельях, пили горячий чай и считали снег недостойным развлечением для чистокровных лордов и леди. По крайней мере, так думал Гарри. Он ошибался. --- После завтрака Гарри вышел на улицу — просто подышать. Морозный воздух обжигал лёгкие, снег хрустел под ногами. Он завернул за угол замка, туда, где росла старая раскидистая ель, и замер. Слизеринцы играли в снежки. Не просто играли — они устроили настоящую войну. В центре поляны стоял Блейз Забини, весь в снегу, с поднятыми руками, пытаясь построить стену. Панси Паркинсон, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, запустила в него снежком с такой силой, что Блейз пошатнулся. — Это было подло! — закричал он. — Это была месть за вчерашнее! — крикнула Панси в ответ. Тео и Астория действовали как единое целое — Тео лепил, Астория метала, и их снежки попадали в цель с пугающей точностью. Астория смеялась — Гарри никогда не слышал, чтобы она смеялась так громко. Тео улыбался своей загадочной улыбкой, но в глазах прыгали чёртики. Драко стоял в стороне, скрестив руки на груди, и делал вид, что всё это ниже его достоинства. Но Гарри заметил, как он несколько раз ловко увернулся от снежка, а потом, не выдержав, запустил свой — попал точно в спину Блейзу. — А я думал, ты не играешь! — закричал Блейз. — Я не играю. Я демонстрирую превосходство, — ответил Драко, но в его голосе не было обычной насмешки. А потом Гарри увидел Дафну. Она стояла у ствола ели, закутанная в длинное чёрное пальто, с воротником из меха — не школьным, явно дорогим, фамильным. Волосы были распущены, чёлка падала на глаза. В руках она держала палочку — не для магии, а скорее для угрозы. — Я не собираюсь в этом участвовать, — говорила она, и её голос был ледяным — не от холода, от характера. — Мне не пять лет. И не шесть. И не семь. Адриан стоял напротив неё, весь в снегу. На его голове красовался снежный колпак, который слепила, кажется, Панси. Он улыбался — широко, по-мальчишески, беззаботно. — Дафна, — сказал он. — Ты выйдешь из-под этого дерева, или я вытащу тебя сам. — Попробуй, — ответила Дафна, сжимая палочку. — Я превращу тебя в ледышку. — Уже превратила. Посмотри на меня, я весь ледяной. — Это не я. Это Панси. — Неважно. Иди сюда. — Нет. — Дафна. — Что — Дафна? Я сказала — нет. Адриан вздохнул. Посмотрел на Тео. Тео пожал плечами. Посмотрел на Асторию. Астория улыбнулась и чуть заметно кивнула. Адриан шагнул вперёд. — Не подходи, — предупредила Дафна. Он подошёл. — Я прокляну тебя так, что твои дети родятся с хвостами! — У меня не будет детей, если я замёрзну здесь, играя в снежки. — Вот именно! Поэтому не подходи! Он подошёл. И прежде чем Дафна успела поднять палочку — а она успела, но почему-то не подняла, — Адриан схватил её за руку и вытащил из-под ели. — Ты! — закричала Дафна, но в её крике не было ярости. Было что-то другое. Возмущение. Смущение. И смех — который она пыталась спрятать, но не могла. Панси тут же запустила в неё снежком. Попала в плечо. — Панси! Я тебя! — Догони! Дафна отпустила палочку. Не убрала, не спрятала — именно отпустила, как будто разрешила себе на минуту забыть, кто она. Она нагнулась, слепила снежок — быстро, профессионально, будто делала это сотни раз в детстве — и запустила в Панси. Попала в голову. — Это за Блейза! — крикнула Дафна. — А я за что? — возмутился Блейз. — За то, что ты есть! Снежная битва разгорелась с новой силой. Дафна двигалась быстро, уворачивалась, перебегала от дерева к дереву. Она ругалась — Гарри слышал отдельные слова, достойные разве что подземелий Слизерина, — но при этом смеялась. Настоящим смехом, каким смеются, когда забываешь, что на тебя смотрят. Гарри смотрел. Он стоял за углом замка, и его никто не видел. И он не мог отвести взгляд. Дафна была другой. Не ледяной принцессой, не холодной аристократкой. Просто девчонкой в снегу, с мокрыми волосами и раскрасневшимися щеками. Она была живой. Настоящей. Адриан догнал её, обхватил за плечи и повалил в сугроб. Дафна завизжала — по-настоящему, высоко, почти по-детски — и принялась отбиваться снегом. — Ты труп! — крикнула она, зарывая его лицо в снег. — Сдаюсь! Сдаюсь! — заорал Адриан, но не переставал смеяться. Дафна выпустила его. Села в сугробе, отряхнула волосы. Весь воротник её пальто был в снегу, щёки горели, глаза сверкали — тёмно-синие, как зимнее небо перед закатом. — Ты идиот, — сказала она Адриану, но без злости. — Я знаю, — ответил он, лёжа на спине и раскинув руки. — Я тебя ненавижу. — Тоже знаю. — Я могла быть дома. В тепле. Пить чай. — А вместо этого ты в снегу. Со мной. И тебе весело. Дафна промолчала. Она не могла отрицать. И не стала. Тео подошёл и протянул ей руку, помогая встать. — Ты хорошо держалась для той, кто не хотела играть, — сказал он. — Я не играла. Я выживала. — Конечно, — Тео усмехнулся. — Выживала, бросаясь снежками и смеясь громче всех. Дафна хотела возразить, но не нашла слов. Вместо этого она отряхнула пальто, подняла палочку из снега и спрятала в карман. — Я иду греться, — объявила она. — Идём, — сказал Адриан, поднимаясь и отряхиваясь. — Горячий шоколад в гостиной. Я угощаю. — Ты и так мне должен. — За что? — За то, что заставил меня выйти на этот холод. — Ты сама вышла. — Ты меня вытащил. — Технически — да. Но морально... Дафна не дала ему договорить — запустила последним снежком, прямо в лицо. Адриан только рассмеялся. Они ушли в замок — все шестеро, мокрые, раскрасневшиеся, счастливые. Драко нёс замерзшую Панси на плече — она жаловалась на холод, но не сопротивлялась. Блейз и Тео обсуждали тактику снежных боёв. Астория молча улыбалась. Гарри остался стоять за углом. Он смотрел на дверь, за которой они скрылись. В груди было странное чувство — тёплое и горькое одновременно. Она смеялась. Она была счастлива. И это счастье принадлежало не ему. Но он был рад, что увидел это. --- Вечером, в гостиной Гриффиндора, Гарри писал письмо. Он не знал, кому. Просто писал. «Сегодня шёл снег. Слизеринцы играли в снежки. Дафна Малфой ругалась, проклинала всех, но играла. И смеялась. Она умеет смеяться — по-настоящему. Я не знал». Он остановился. Посмотрел на слова. Скомкал пергамент и бросил в камин. Родинка на шее чесалась. Он потрогал её и улыбнулся. Один. В пустой комнате. — Она умеет смеяться, — сказал он тихо. И это было самым важным, что он узнал о ней за всё время. Глава семнадцатая: Снег и поцелуи К полудню снегопад усилился. Гарри стоял у окна в гостиной Гриффиндора и смотрел, как белые хлопья закручиваются в воздухе, закрывая башни, деревья, горизонт. Рядом Рон натягивал перчатки. — Ну что, идём? — спросил он. — Гермиона уже внизу. Говорит, если мы не выйдем, она вылепит снеговика в нашу честь и назовёт его «Те, кто боится холода». — Идём, — ответил Гарри. Он не боялся холода. Он боялся другого — что на улице, в снегу, он снова увидит её. Но она, наверное, уже в подземельях. Пьёт горячий шоколад. Сидит у камина. Далеко. Он вышел. --- Школьный двор превратился в снежное королевство. У крыльца уже вовсю шла битва — гриффиндорцы против хаффлпаффцев. Гарри узнал Симуса, который лепил снежки с невероятной скоростью, Дина, который строил баррикаду из сугроба, и Невилла, который почему-то решил, что лучшая тактика — стоять на месте и ловить снежки лицом. — Невилл! Укройся! — крикнул Гарри. — Я пытаюсь! — ответил Невилл, получая очередной снаряд в затылок. Гермиона, раскрасневшаяся, с мокрыми кудряшками, прилипшими ко лбу, уже организовала оборону. Она раздавала указания так чётко, будто планировала не снежную битву, а военную операцию. — Рон, ты встаёшь слева! Гарри, справа! Джинни, прикрой тыл! — А где тыл? — спросила Джинни, заплетая мокрые волосы в косу. — Там, где не стреляют! — Так неинтересно. Гарри занял позицию. Снег скрипел под ногами, руки быстро привыкали к холоду. Он лепил снежки, кидал, попадал, уворачивался. Всё как обычно. Привычно. Почти весело. Но в груди ныло — тихо, глухо. Как будто он забыл что-то важное и не мог вспомнить, что. Хаффлпаффцы сдались после получаса осады. Их капитан, Захария Смит, объявил, что у них «стратегическая пауза» — что на гриффиндорском языке означало «нас разгромили». — Победа! — заорал Рон, падая в сугроб. — Не эпично, — заметила Джинни, подходя к Гарри. — Они даже не сопротивлялись. — Может, им просто холодно, — ответил Гарри. — Или они увидели Гермиону с её тактическим планом и испугались. Гермиона, услышав это, гордо вскинула подбородок. — Страх — хорошая мотивация, — сказала она. — Макиавелли писал... — Не надо Макиавелли, — перебил Рон из сугроба. — Мы победили. Давайте радоваться. Гарри отошёл в сторону. Снег падал на ресницы, таял на щеках. Он поднял голову — небо было белым, низким, почти осязаемым. — Красиво, — сказала Джинни, вставая рядом. — Да, — ответил Гарри. Они стояли молча. Джинни пахла снегом и чем-то сладким — может, шампунем, может, просто собой. Гарри не знал. Он редко обращал внимание на запахи. Но сейчас обратил. — Ты какой-то грустный в последнее время, — сказала Джинни. — Я не грустный. — Задумчивый. Это почти одно и то же. Гарри пожал плечами. — Думаешь о ней? — спросила Джинни тихо. — О ком? — О Дафне Малфой. Гарри повернулся к ней. Джинни смотрела прямо — рыжие волосы, веснушки на носу, глаза цвета осенней листвы. Она не ревновала. Не допрашивала. Просто спрашивала. — Я думаю о многом, — ответил Гарри. — Не только о ней. — Но о ней — тоже. — Тоже. Джинни кивнула. Помолчала. — Она красивая, — сказала она просто. — И загадочная. Я понимаю, почему ты смотришь. Гарри не нашёлся, что ответить. — Но, Гарри, — Джинни повернулась к нему всем телом, — иногда стоит смотреть на тех, кто смотрит на тебя в ответ. Она сделала шаг ближе. Ещё один. Гарри не отступил. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Где-то смеялся Рон. Где-то Гермиона спорила с Симусом о правилах снежной битвы. Джинни встала на цыпочки. Гарри наклонился. Их губы встретились. Поцелуй был мягким — не страстным, не жадным, а скорее вопросительным. Как будто Джинни спрашивала: «Ты здесь? Ты со мной?» — а Гарри не знал, как ответить. Он закрыл глаза. В темноте под веками мелькнуло что-то — тёмно-синее, как ночная вода. Он отогнал это. Открыл глаза. Джинни отстранилась. Её щёки горели — от мороза или от поцелуя, Гарри не понял. — Ну вот, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Теперь все будут говорить, что мы пара. — А мы пара? — спросил Гарри. — Не знаю. А ты хочешь? Гарри посмотрел на неё. Рыжие волосы, веснушки, улыбка. Хорошая девчонка. Смелая. Верная. Джинни Уизли — та, кто всегда была рядом. Та, кто смотрела на него в ответ. — Не знаю, — сказал он честно. — Но мы можем попробовать. Джинни кивнула. Не обиделась. Не расстроилась. Только улыбнулась чуть шире. — Хорошо, — сказала она. — Будем пробовать. Она взяла его за руку — просто так, легко, как будто всегда так делала — и потащила обратно к остальным. — Эй! Смотрите! — закричал Рон, увидев их. — Поттер и моя сестра! Я так и знал! — Заткнись, Рон, — сказала Джинни, но без злости. — Поздравляю, — сказала Гермиона, пряча улыбку. Гарри кивнул. Он чувствовал тепло Джинниной руки в своей. Снег падал на плечи. Всё было правильно. Почти. --- Вечером, в гостиной, Гарри сидел у камина. Джинни ушла в спальню, сказав, что хочет спать. Рон и Гермиона тоже разошлись. Гарри остался один. Он смотрел на огонь и думал. О Джинни — о её улыбке, о её руке в его руке. О том, что она хорошая. О том, что она будет верна. О том, что это правильно. А потом думал о другом. О снеге. О снежках. О смехе, который он услышал сегодня утром — громком, настоящем, принадлежащем не ему. О тёмно-синих глазах, которые смотрели сквозь него, как сквозь стекло. Родинка на шее чесалась. Он потрогал её. — Не лезь, — сказал он ей шёпотом. — Это не твоё дело. И своё — тоже не его. Он встал, погасил свет и пошёл в спальню. Завтра будет новый день. Новый снег. Новая Джинни. И старая Дафна, которую он не сможет забыть — как бы ни старался.