Цветы для мёртвых

К этому моменту он уже понял одну вещь. Страх никогда не рождается из ответа. Страх рождается в промежутке между версиями. Пока человек ещё может надеяться. Но уже не может быть уверен. Поэтому в этот раз не должно было быть тела. Слишком рано. Смерть заканчивает разговор. А ему нужен был разговор. Нужны были часы. Дни. Нужны были люди, которые начнут смотреть друг на друга иначе. Он выбрал место заранее. Не красивое. Не символично. Просто достаточно пустое, чтобы случайный человек прошёл мимо, а нужный - остановился. Он не раскладывал сцену долго. Не создавал хаос. Наоборот. Всё выглядело почти случайно. Почти. Так, чтобы взгляд сначала ничего не заметил. А потом уже не смог забыть. Небольшой дневник. Потёртый. Несколько страниц раскрыты. Обычные записи. Фразы без начала и конца. Ничего прямого. Ничего, что можно показать и сказать: «это точно её». Только достаточно знакомого. Достаточно похожего. Рядом - вещи, которые не выглядели чужими. Не потому что были её. А потому что были достаточно похожи на то, что человек легко достраивает сам. В таких историях люди почти никогда не ошибаются из-за фактов. Они ошибаются потому, что хотят узнать раньше времени. Он оставил пространство для узнавания. И пространство для сомнения. Самое важное. Потом некоторое время просто стоял. Смотрел. Исправлял мелочи. Не предметы. Расстояния. Угол. То, как падает свет. Он не делал инсталляцию про исчезновение. Он делал инсталляцию про мысль. Про тот момент, когда родители впервые задают себе вопрос: «А если мы что-то пропустили раньше?» Телефон завибрировал. Он посмотрел экран. Ничего срочного. Просто время. Он убрал телефон. Снова посмотрел на сцену. И неожиданно тихо сказал в пустоту: - Нет. Очень спокойно: - Она не хотела исчезнуть. Ветер сдвинул край страницы, показывая часть спрятанной записки. Он подошёл. Положил ладонь сверху. Некоторое время смотрел. И добавил: - Она хотела быть замеченной. Он улыбнулся. Совсем немного. Не радостно. Скорее так, как человек смотрит на законченную работу. Потом ушёл. Ничего не закрывая. Ничего не пряча. Потому что это место не должно было хранить секрет. Оно должно было быть найдено.

***

Дорога до места заняла меньше двадцати минут, но никому в машине не показалось, что они ехали быстро, потому что время после звонка Корешкова стало восприниматься иначе - не как последовательность минут, а как натянутая проволока, которая в любой момент могла оборваться; никто не говорил вслух то, о чём думали все трое, никто не произносил имя Анны в связке со словом «жертва», никто не пытался заранее представить картину на месте, потому что опыт каждого из них подсказывал: воображение почти всегда ошибается, но сейчас была другая проблема - впервые за всё расследование их личная жизнь могла пересечься с делом не метафорически, не эмоционально, а буквально. Высоков сидел неподвижно и смотрел в окно. Шумская вела машину жёстко, почти агрессивно. Никита периодически открывал телефон, проверял сообщения, снова закрывал. Через некоторое время он всё-таки заговорил. - Я скажу сейчас один раз, потому что потом времени не будет, и вы оба меня услышите нормально только сейчас, пока мы ещё не приехали. Шумская коротко кивнула. Он продолжил: - Если это связано с Аней - мы работаем как обычно. Никто не геройствует. Никто не лезет вперёд. Никто не начинает думать, как родители раньше времени. Потому что, если это не связано - мы только потеряем часы, а если связано… тогда тем более нельзя развалиться. Несколько секунд никто не отвечал. Потом Высоков спокойно сказал: - Ты сейчас говоришь, как следователь. Никита не улыбнулся. - Это ты меня научил. Высоков повернул голову. - Нет. Короткая пауза. - Это тебя Ирина научила. Шумская не посмотрела ни на одного из них. Но Никита заметил, как сильнее сжались её пальцы на руле.

***

Место оказалось не на окраине и не в заброшенном районе. Это было хуже. Гораздо хуже. Старая городская площадь возле закрытого летнего кинотеатра. Тихий район. Несколько домов. Фонари. Деревья. Детская площадка. Обычное место. Слишком обычное. Ленты уже натянули. Эксперты работали молча. Корешков встретил их у входа. Лицо было таким серьёзным, что объяснений почти не требовалось. Он подошёл ближе. Посмотрел сначала на Шумскую, потом на Высокова. И только после этого сказал: - Сразу говорю. Тела нет. Никита коротко спросил: - Что тогда нашли? Корешков некоторое время молчал. Потом медленно ответил: - Композицию. Он повернулся. И показал. В центре старой сцены стоял стул. Обычный деревянный стул. На спинке висела серая толстовка. Рядом стоял скейт. На сиденье лежал букет белых роз. А перед стулом - открытый школьный дневник. У Шумской изменилось лицо. Едва заметно. Но изменилось. Никита сразу узнал толстовку. Высоков узнал тоже. Аннина. Та самая. В которой она обычно ходила вечерами. Никита шагнул вперёд. Шумская сразу сказала: - Не трогать. Он остановился. Очень медленно вдохнул. И спросил: - Это её вещи? Корешков ответил осторожно: - Предварительно - да. Тишина. Потом Шумская уже официальным голосом произнесла: - Протокол осмотра. Никита посмотрел на неё. На секунду. Совсем коротко. И понял. Она уже переключилась. Или пыталась.

***

Осмотр длился почти час. Фотографии. Следы. Расстояния. Эксперты. Ничего. Снова почти ничего. Скейт чистый. Стул старый. Цветы свежие. Толстовка без следов крови. Высоков долго стоял отдельно. Смотрел. Потом подошёл ближе к сцене. Остановился. И неожиданно спросил: - Кто поставил слово «композиция»? Корешков удивился. - В смысле? Высоков посмотрел на него. - Кто первый сказал это слово. Тот задумался. - Не знаю. Кажется, … ты. Высоков несколько секунд молчал. Потом кивнул. Поднялся на сцену. Осмотрел всё ещё раз. И вдруг сказал: - Это не композиция. Все повернулись. Шумская нахмурилась. - Объясни. Высоков некоторое время стоял молча. Потом медленно произнёс: - Раньше он создавал завершённый образ. Всё было закончено. Ничего лишнего. Каждая сцена была про контроль. Он посмотрел на стул. Потом на скейт. Потом на дневник. И продолжил: - А здесь нет завершения. Корешков не понял. - То есть? Высоков повернулся к ним. И впервые за вечер в его голосе появилась жёсткость. - Здесь отсутствует главный объект. Тишина. Он посмотрел прямо на Шумскую. - Это не экспозиция. Короткая пауза. - Это место. Никита застыл. Шумская ничего не сказала. Высоков спокойно закончил: - Здесь кто-то должен был сидеть.

***

Никита резко отвернулся. Отошёл в сторону. Достал телефон. Потом убрал. Снова достал. Наконец сказал: - Нет. Все посмотрели. Он медленно выдохнул. Потом заговорил уже громче: - Нет, это не она. Он посмотрел на родителей. - Вы оба сейчас начинаете связывать всё подряд. Цветы, крыша, побег. Но это не она. Высоков спокойно спросил: - Почему? Никита посмотрел прямо на него. И неожиданно усмехнулся. Горько. - Потому что, если это она, тогда вы оба сейчас уже не родители. Тишина. Он продолжил: - Тогда вы уже начали её расследовать. Никто ничего не ответил. Потому что он сказал то, о чём никто не хотел думать. Шумская медленно подошла к сцене. Поднялась. Посмотрела на стул. Очень долго. Потом взяла дневник. Открыла. Первая страница. Обычные записи. Вторая. Третья. На последней странице была надпись. Крупно. Чёрным маркером. Всего одна фраза. «Иногда исчезнуть проще, чем объяснять.» Шумская замерла. Высоков поднялся рядом. Посмотрел. Долго молчал. Потом очень спокойно сказал: - Это не её фраза. Никита резко поднял голову. Высоков продолжил: - Она бы написала грубее. Шумская повернулась. Он посмотрел на неё. И тихо добавил: - Кто-то пытается говорить её голосом. В этот момент подошёл эксперт. Нервно кашлянул. И сказал: - Ирина Анатольевна… нашли отпечатки. Все сразу повернулись. Эксперт продолжил: - На дневнике...Один принадлежит Анне. Второй пока не установлен. Никита закрыл глаза. Шумская спросила: - Есть ещё что-то? Эксперт помолчал. Потом ответил: - Да. Он протянул пакет. Внутри лежала записка. Одна строка. Напечатанная. «Красоту нельзя оставлять без внимания.»

***

Ночь закончилась незаметно, как заканчиваются почти все тяжёлые дежурства - не рассветом, не ощущением нового дня, а моментом, когда организм перестаёт понимать, сколько прошло времени, и начинает существовать только внутри задачи; город за окнами постепенно светлел, машины становились чаще, кто-то уже спешил на работу, открывались магазины, начинали ходить автобусы, а в следственном отделе никто не замечал утра, потому что фотографии восьмой сцены уже висели рядом с предыдущими семью, и впервые за всё расследование между ними появилась связь не только по стилю преступления, но и по ощущению присутствия живого человека внутри чужой композиции. Шумская стояла перед доской. Рядом были закреплены фотографии найденного места. Стул. Скейт. Толстовка. Дневник. Белые розы. Она смотрела долго. Не как мать. Как следователь. Но только человек, который прожил с ней почти половину жизни, мог заметить, насколько это различалось с её обычной работой - обычно она двигалась быстро, собирала версии, отбрасывала лишнее, задавала темп отделу, сейчас же она стояла неподвижно, будто пыталась решить не дело, а спорила сама с собой о том, имеет ли право думать в одну сторону и запрещать себе думать в другую. Высоков сидел за столом. Перед ним лежали фотографии всех восьми сцен. Никита стоял у окна. Корешков листал материалы. Мятляева печатала что-то за компьютером. Никто не разговаривал. Пока Высоков не сказал: - У нас ошибка. Никто не удивился. Все сразу подняли головы. Шумская спокойно спросила: - Какая? Высоков некоторое время смотрел на фотографии. Потом медленно произнёс: - Мы всё это время думали, что расследуем серию убийств. Пауза. Он поднял взгляд. - Но убийства - это не цель. Корешков нахмурился. - Тогда что цель? Высоков не ответил сразу. Он поднялся. Подошёл к доске. Взял маркер. Под фотографиями написал одно слово. ВЫБОР Обернулся. И сказал: - Смотрите внимательно. Семь жертв. Разный возраст. Разный образ жизни. Разные районы. Нет общей среды, нет контактов, нет общей профессии. Мы решили, что это хаотичный отбор. Он сделал короткую паузу. Потом продолжил: - Но сцены слишком продуманы. Цветы разные. Одежда разная. Места разные. Это требует подготовки. Значит, человек изучает жертв заранее. Никита медленно кивнул. Высоков продолжил: - Тогда вопрос не в том, как он убивает. Он посмотрел на фотографии. - А почему выбирает именно этих людей. Мятляева тихо сказала: - И ответ? Высоков некоторое время молчал. Потом сказал: - Он не выбирает. Тишина. Корешков усмехнулся. - Очень помог. Высоков не отреагировал. Он подошёл к первой фотографии. - Женщина. Работала преподавателем музыки. Ко второй. - Мужчина. Недавно пережил развод. Третья. - Студентка. Отчислена не задолго до окончания 4 курса. Четвёртая. - Архитектор. Был исключён из нового проекта. Пятая. - Продавец. Потерял жену в автокатастрофе. Шестая. - Актёр. Уволен из театра с позором. Седьмая. Он остановился. Посмотрел на всех. И сказал: - Что общего? Тишина. Никита задумался. Шумская молчала. Корешков пожал плечами. Высоков спокойно продолжил: - Все они в последние месяцы что-то потеряли. Тишина Он говорил дальше: - Работу. Отношения. Дом. Учёбу. Семью. Репутацию. Он посмотрел на фотографии. - Они были в кризисе. Мятляева нахмурилась. - Думаешь, он специально таких искал? Высоков кивнул. - Думаю, он ищет людей, которые уже начали исчезать. Тишина стала другой. Более тяжёлой. Он продолжил: - Для него смерть - не разрушение. Он посмотрел на сцену со скейтом. - Для него смерть - завершение процесса. Никита медленно поднял голову. И впервые спросил тихо: - А восьмая сцена? Высоков посмотрел на него. Долго. Потом ответил: - Это не приглашение...Это проверка. Шумская повернулась. - Объясни. Высоков подошёл ближе. Опёрся руками о стол. И начал говорить медленно, спокойно, так, как объяснял студентам сложные вещи, которые нельзя произносить небрежно. - Серийные убийцы редко меняют почерк резко. Они могут ускоряться, могут усложняться, могут становиться смелее, но не ломают собственную систему просто так. Наш убийца семь раз завершал работу одинаково - тело, поза, оформление. Сейчас тела нет. Он посмотрел на Ирину. - Значит, он не завершил действие. Никита нахмурился. Высоков продолжил: - Либо человек жив. Короткая пауза. - Либо человек ещё не выбран окончательно. В кабинете стало очень тихо. Корешков первым нарушил молчание: - Ты хочешь сказать, он не похитил конкретно Анну? Высоков повернулся. И впервые за всё обсуждение ответил сразу: - Я хочу сказать другое. Он посмотрел на фотографию сцены. - Кто-то хотел, чтобы мы подумали именно об этом. Тишина. Шумская медленно спросила: - Зачем? Высоков некоторое время молчал. Потом ответил: - Чтобы посмотреть, что мы сделаем. Никита резко отодвинулся от окна. Посмотрел сначала на мать. Потом на Высокова. И неожиданно спросил: - А если это вообще не про неё? Все повернулись. Он продолжил: - Мы зациклились. Но если кто-то оставил её вещи, значит, он знает её. Или наблюдает. Или знает нас. Шумская посмотрела на него. Он говорил дальше: - Тогда вопрос не в том, где Аня. Он посмотрел на доску. - Вопрос - откуда этот человек знает семью. Тишина. Высоков медленно кивнул. Потом сказал: - Вот теперь ты думаешь правильно. Шумская перевела взгляд. И очень спокойно произнесла: - Проверяем окружение. Корешков сразу понял. - Университет? Мятляева: - Школа? Никита: - Отдел? Высоков молчал. Потом неожиданно сказал: - Нет. Все посмотрели. Он спокойно закончил: - Проверяем места, где человек мог видеть нас вместе. Тишина. Ирина посмотрела на него. Он выдержал взгляд. И тихо добавил: - Потому что эта сцена сделана не для Анны. Он посмотрел на фотографию стула. И сказал: - Она сделана для родителей. В этот момент у Шумской зазвонил телефон. Номер неизвестный. Она включила громкую связь. Несколько секунд был только шум ветра. Потом раздался голос. Женский. Очень спокойный. Очень молодой. Не Анна. Фраза была одна: - Она сейчас смотрит на море. Связь оборвалась.