Теория саморазрушения

Под утро Лос-Анджелес становился другим: не тише, нет, этот город почти никогда не умел молчать, но его шум менялся, уходил с дневной поверхности глубже, в тёмные артерии улиц, в редкий гул машин на широких проспектах, в дальние сирены и влажный воздух у океана. Алекса влетела на подъездную дорожку виллы Монтгомери уже на рассвете. Двигатель байка недовольно рыкнул в последний раз и затих. Несколько секунд девушка просто сидела неподвижно, чувствуя, как после скорости тело начинает медленно вспоминать усталость. Адреналин отпускал не сразу. Руки всё ещё слегка подрагивали после гонки, в голове шумело от недосыпа, виски и ветра, а перед глазами до сих пор вспыхивали короткие обрывки трассы: зелёный Kawasaki слишком близко справа, асфальт, уходящий из-под колёс, собственное дыхание в ушах. Она устало провела ладонью по лицу, стянула перчатки и наконец слезла с мотоцикла. Дом впереди стоял тёмный и тихий. Огромный. Дорогой. Чужой. В этот раз даже сил на мелкие пакости не осталось. Алекса молча оставила байк во дворе, вошла внутрь и, кое-как добравшись до своей комнаты, рухнула на кровать прямо в одежде, даже не сняв обувь. Проснулась она уже после полудня от ощущения, будто кто-то методично долбил молотком прямо по затылку. Солнце пробивалось через неплотно задёрнутые шторы, телефон валялся где-то под одеялом, а во рту было сухо так, словно ночью она жрала песок вместо алкоголя. Алекса недовольно застонала, перевернулась на спину и несколько секунд тупо смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, какой именно набор плохих решений привёл её в это состояние. Гонки. Диего. Виски. Дельгадо. Последнее особенно раздражало. «Блять.» Она нащупала телефон. Ни сообщений, ни пропущенных. Только пустой экран и её собственное «Доехала. Жива.», которое теперь выглядело почти издевательством. Алекса несколько секунд смотрела на переписку, потом зло заблокировала экран и отбросила телефон в сторону. Душ помогал слабо, но хотя бы приводил мысли в относительный порядок. Горячая вода стекала по плечам, смывая запах бензина, дыма и ночного ветра, а вместе с ним постепенно уходило и липкое ощущение трассы под кожей. Выйдя из ванной, девушка натянула домашние спортивные штаны и растянутую чёрную футболку, кое-как вытерла мокрые волосы полотенцем и спустилась вниз в надежде добраться до кофе раньше, чем мир снова начнёт её раздражать. План провалился сразу. Ричарда Монтгомери она увидела ещё с лестницы, и внутри мгновенно поднялось раздражение. «Блять, че ж меня не подняло с постели на часик попозже.» Он стоял возле кухонного острова в идеально сидящем тёмном костюме, просматривал что-то в телефоне и выглядел так, будто последние сутки провёл не в перелётах и деловых встречах, а на обложке журнала Forbes. Ни усталости. Ни помятого вида. Ни следов бессонной ночи. Даже седина на висках у него выглядела слишком аккуратно, словно была частью тщательно выстроенного образа. Ричард поднял голову, и выражение его лица изменилось почти незаметно, но Алекса всё равно это уловила. Раздражение. Холод. То привычное презрение, которое появлялось у него каждый раз, когда он смотрел на дочь дольше пары секунд. — Вижу, ночь прошла продуктивно, — спокойно произнёс он, скользнув взглядом по её мокрым волосам, помятой футболке и слишком очевидному похмелью. Алекса молча подошла к кофемашине. — И тебе доброе утро. — Уже день. — Я счастлива узнать этот важный факт. Кофемашина тихо загудела. Несколько секунд в кухне слышался только шум льющейся в чашку жидкости и далёкий океан за панорамными окнами. Ричард продолжал смотреть на неё поверх телефона. — Ты вообще видела, на что похожа? Алекса коротко усмехнулась. — А ты всё такой же приятный собеседник с утра. — Я серьёзно. От тебя несёт алкоголем даже через всю кухню. — Тогда держись подальше. В чём проблема? Ричард медленно убрал телефон в карман пиджака. — Проблема в том, Александра, что ты в очередной раз шлялась чёрт знает где до утра, а уже к обеду половина жёлтых помоек успела выложить фотографии с какой-то студенческой пьянки, где ты опять светишься с бутылкой в руках. Алекса взяла чашку кофе и наконец повернулась к нему. — Боже мой. Какая трагедия. Надеюсь, CNN уже готовят экстренный выпуск. — Не ёрничай. — А то что? Вопрос прозвучал спокойно, но внутри уже начало подниматься знакомое раздражение. Оно всегда появлялось рядом с ним почти мгновенно, будто тело заранее готовилось к удару ещё до того, как конфликт успевал начаться. Ричард подошёл ближе. — Ты хоть представляешь, в какую сумму мне регулярно встаёт выкупать у этих ублюдков снимки после твоих очередных загулов, чтобы они не попали в печать? Алекса фыркнула и сделала глоток кофе. — О, так вот в чём проблема. А я-то на секунду подумала, что тебя волнует не только твоя репутация. Его взгляд опасно потяжелел. — Меня волнует, что ты ведёшь себя как избалованная идиотка, которая совершенно не понимает последствий своих действий. — А меня волнует, что ты всё ещё считаешь, будто имеешь право читать мне нотации. — Пока ты живёшь в этом доме, я имею право на многое. — Серьёзно? — Алекса усмехнулась уже откровенно зло. — Так я с удовольствием свалю нахер из этого дурдома, но ты же каждый раз, когда я об этом говорю, закатываешь истерику, ведь тебе так важно играть для прессы и избирателей роль папаши года и примерного семьянина. — Дурдома? — тихо переспросил он. — Неблагодарная тварь. Миллионы людей мечтают иметь то, что есть у тебя благодаря мне. И как ты благодаришь меня? Устраиваешь дебоши в барах и клубах, таскаешься по сомнительным тусовкам, трахаешь всё, что движется, и катаешься пьяная на мотоцикле. Чашка в руке Алексы едва заметно дёрнулась, и Ричард тут же усмехнулся, уловив эту реакцию раньше, чем она успела снова спрятать раздражение за своей привычной ухмылкой. — Да, представь себе, мне прекрасно известно, чем ты занимаешься по ночам. — И что дальше? Отправишь за мной своих людей? Или сразу наймёшь ещё парочку журналистов, чтобы они красиво расписали, какая у тебя проблемная дочь? — Ты сама прекрасно справляешься с тем, чтобы выставлять себя посмешищем. — Зато хотя бы не строю из себя святого перед камерами. Это уже ударило точно. Ричард резко шагнул ближе. — Следи за языком. — А то что? Ударишь меня? — Алекса тоже подалась вперёд, почти вплотную. — Давай. Ты ведь так любишь решать проблемы силой. — Не испытывай моё терпение. — У тебя его никогда и не было. Напряжение между ними стало почти осязаемым. Они стояли слишком близко, одинаково злые, одинаково упрямые, и ни один не собирался уступать. Алекса видела, как у него напряглась челюсть, как дёрнулся уголок рта, как в глазах медленно начинает проступать то самое выражение, от которого в детстве у неё по позвоночнику бежал холод. Только сейчас ей уже не было двенадцать. Теперь она смотрела в ответ без страха, и, кажется, именно это Ричард ненавидел больше всего. — Ты жалкая, — тихо произнёс он. — Всё, что ты умеешь, это бухать, устраивать проблемы и прожигать чужие деньги. Алекса усмехнулась медленно и опасно. — А знаешь, что самое забавное? Я хотя бы умею жить, а не изображать идеального человека двадцать четыре часа в сутки. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Да неужели? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Будто само моё существование тебя бесит. — Потому что ты каждый день делаешь всё, чтобы я сожалел о нём всё сильнее. Воздух будто стал тяжелее. Алекса медленно поставила чашку на столешницу, слишком хорошо понимая, что если продолжит держать её в руках ещё хотя бы несколько секунд, то просто швырнёт отцу в лицо. — Пошёл ты нахуй, — произнесла она почти спокойно. Ричард сделал ещё один шаг вперёд. — Что ты сказала? — Ты прекрасно услышал. В следующую секунду в прихожей хлопнула дверь, и усталый голос Кэтрин прозвучал раньше, чем она сама появилась в кухне: — Господи, вы опять?.. Молодая жена Ричарда вошла быстро, явно уже заранее понимая, что именно сейчас увидит. На ней были светлые брюки, тёмные очки, тонкая шёлковая блузка и то самое выражение лица человека, который смертельно заебался разгребать чужие эмоциональные катастрофы. Она перевела взгляд с Алексы на Ричарда, оценила расстояние между ними и тихо выдохнула: — Блять. — Не лезь, Кэтрин, — холодно бросил Ричард, не сводя взгляда с дочери. — Да конечно, сейчас. Чтобы вы тут друг друга поубивали к чёртовой матери? — она подошла ближе и встала между ними раньше, чем кто-то успел возразить. — Господи, вам самим не надоело? — Спроси у своей падчерицы. — О, с удовольствием. — Кэтрин повернула голову к Алексе. — Алекс, какого хера ты опять его провоцируешь? — Потому что этот мудак… — Так. Нет. Даже не начинай. — Она подняла руку, останавливая её. — У меня сейчас совершенно нет настроения слушать ваш семейный фестиваль взаимной ненависти. Ричард раздражённо выдохнул и поправил рукав пиджака резким, слишком контролируемым движением. — Мы опаздываем. — Слава богу, — пробормотала Кэтрин. Алекса коротко усмехнулась, но внутри всё ещё неприятно дрожало от последних слов отца. Ричард бросил на неё последний взгляд. Холодный. Тяжёлый. Почти уничтожающий. — Приведи себя в порядок, Александра. Хотя бы иногда пытайся выглядеть человеком. Он развернулся и направился к выходу. Кэтрин задержалась всего на пару секунд. Посмотрела сначала на закрывшуюся дверь, потом на Алексу, всё ещё стоящую возле кухонного острова с напряжёнными плечами и потемневшим взглядом. — Когда-нибудь вы всё-таки убьёте друг друга, — устало произнесла она. Алекса молча взяла чашку с уже остывающим кофе. — Не исключаю такой возможности. Но не переживай, ты в любом случае от этого останешься в выигрыше. — девушка подмигнула своей мачехе. — Либо ты останешься богатой вдовой, либо единственной наследницей. Так что расслабься. Кэтрин закатила глаза и устало покачала головой. — Господи, Алекс, ты иногда бываешь невыносимой. — Зато со мной тебе никогда не скучно. Кэтрин несколько секунд смотрела на неё так, будто хотела сказать что-то ещё, но в итоге только тихо вздохнула и пошла вслед за мужем. Когда входная дверь закрылась, в доме снова стало тихо, только теперь эта тишина ощущалась почти оглушающей.