Теория саморазрушения

К вечеру Лос-Анджелес наконец начал остывать после дневной жары. Огромный дом Монтгомери стоял непривычно тихий, будто вместе с Ричардом из него временно исчезло всё напряжение, которым обычно были пропитаны стены. Алекса поняла это ещё в тот момент, когда въехала во двор и не увидела возле гаража чёрный Maybach отца. "Уже неплохо." Она заглушила мотоцикл, сняла шлем и несколько секунд просто сидела неподвижно, чувствуя, как после тяжёлого дня ноет шея и гудят виски. Разговор с Дельгадо всё ещё неприятно крутился где-то на задворках сознания, раздражая одним только фактом того, что задел её сильнее, чем должен был. Алекса тихо выругалась себе под нос, закинула рюкзак на плечо и вошла в дом. Свет в гостиной горел приглушённо. Из панорамных окон тянуло прохладой от вечернего сада, а на стеклянном столике возле дивана уже стояла бутылка вина, бокал и открытая книга, которую Кэтрин явно давно перестала читать. Она сидела босиком, забравшись на диван с ногами, в длинном домашнем кардигане поверх тонкой майки и свободных шёлковых шорт. Без идеальной укладки, без макияжа, без своей привычной безупречности жены сенатора. Просто уставшая красивая женщина, которая, кажется, весь день пыталась побыть одна и так и не смогла по-настоящему расслабиться. Кэтрин первой подняла взгляд на Алексу. — Он улетел в Сан-Франциско. Минимум на неделю. Девушка замерла у входа в гостиную. — Серьёзно? — Мм. Алекса медленно выдохнула сквозь зубы и наконец сбросила рюкзак прямо на пол. — Блять… хоть одна хорошая новость за день. Обычно после подобных фраз Кэтрин обязательно вставляла что-нибудь язвительное. Что-нибудь в духе: «Как грубо говорить так о собственном отце» или «А мне уже начинать ревновать?» Но сейчас она только отпила немного вина и устало посмотрела в сторону окна. — Вы опять утром чуть не подрались? — тихо спросила Кэтрин. Алекса раздражённо закатила глаза. — Господи, да что за день сегодня такой? Вы все резко решили дружно залезть мне в голову? — Алекс… — Нет, серьёзно. Сначала Дельгадо устраивает мне психоанализ в кабинете, теперь ещё и ты начинаешь. При имени Дельгадо Кэтрин едва заметно приподняла бровь. — Дельгадо? Это та, которую вы «Злой королевой» называете? Ну тогда понятно, почему ты выглядишь так, будто хочешь убить половину человечества. — Она самая. Так что согласись, желание убить только половину человечества в таком случае — пока ещё не самый худший результат. Кэтрин тихо хмыкнула, но как-то слишком устало для их обычной пикировки, да и с ответом она явно не спешила. И именно это первым делом насторожило Алексу. Она медленно подошла ближе. — Эй. Ты чего такая? — Ничего. — Врёшь. Кэтрин несколько секунд молчала, лениво крутя ножку бокала между пальцами. — Просто устала. Алекса уже открыла рот для очередной колкости, но внезапно передумала. Вместо этого молча подошла к домашнему бару, достала бутылку виски и налила себе немного в стакан. Кэтрин молча наблюдала за ней. — Ты опять почти не спала? — спросила она наконец. Алекса фыркнула. — С каких пор тебя удивляет бессонница в этом доме? Ответ прозвучал жёстче, чем она собиралась, но Кэтрин даже не отреагировала. — Не удивляет. Просто ты в последнее время выглядишь совсем паршиво. — Ну спасибо. — Я серьёзно. Алекса сделала глоток виски и устало опустилась на диван рядом с ней. Достаточно близко, чтобы колено Кэтрин слегка касалось её ноги, но в этом уже давно не было ничего неловкого. Скорее привычка. Несколько секунд они сидели молча. Где-то наверху тихо работал кондиционер. Из сада доносился стрекот цикад. Лёд в стакане Алексы негромко ударился о стекло. — Из за чего вы опять поругались? — тихо спросила Кэтрин. Алекса коротко усмехнулась без всякого веселья. — Ты считаешь, что для этого нужна причина? Сам факт моего существования уже повод для недовольства с его стороны. — Алекс. — Что? Кэтрин медленно повернула голову к ней. — Иногда мне кажется, что вы оба уже даже не разговариваете как нормальные люди. Только пытаетесь сделать друг другу больнее. Девушка сделала ещё один глоток виски. — Так и есть. Он всю жизнь ненавидит меня, а я плачу ему той же монетой. Я не жертва стокгольмского синдрома, чтобы любить своего мучителя. Но я больше и не та маленькая девочка, которую можно было безнаказанно избивать до крови, оставляя шрамы не только в душе, но и на теле. При этих словах она едва заметно двинула плечом, в попытке сильнее прижаться спиной к дивану, словно боялась, что каким-то чудесным образом Кэтрин увидит причину, по которой она никогда не позволяет себя раздевать и никогда не показывается обнажённой даже перед любовницами. Кэтрин внимательно смотрела на неё несколько секунд, словно давая девушке шанс до конца высказать всю боль, которая давно сидит внутри неё. Но Алекса молча смотрела на бокал в своих руках, и тогда женщина нарушила это внезапное молчание: — Ты очень на него похожа. Вот теперь Алекса резко подняла взгляд. — Нет, нет и ещё раз нет. Я ни капли не похожа на этого ублюдка. — Я не про характер. — спокойно ответила женщина. — Я про то, как вы оба пытаетесь выжить через контроль и агрессию. — Ну охуеть. Похоже, сегодня реально международный день психоанализа имени Алексы Монтгомери. Но даже сейчас в её голосе уже не было прежнего огрызания. Скорее усталое раздражение человека, у которого заканчиваются силы держать оборону. Кэтрин мягко провела пальцем по ножке бокала. — Ты думаешь, я не вижу, как ты медленно убиваешь себя? Алекса раздражённо отвернулась к окну. — Только не начинай эту хуйню. — Гонки. Драки. Алкоголь. Подпольные бои. Девушка резко повернула голову обратно. — Ты правда хочешь поговорить об этом? — А о чём ещё? Ты приходишь домой избитая, пьяная, с разбитыми руками и смотришь на это так, будто тебе вообще плевать, останешься ты жива завтра или нет. Алекса тихо усмехнулась. — А тебе-то что? Вопрос прозвучал почти грубо, но Кэтрин неожиданно спокойно выдержала её взгляд. — Потому что я каждый раз сижу здесь и жду, когда ты вернёшься домой. Это прозвучало настолько просто и честно, что Алекса на секунду растерялась. — Кэт… — Думаешь, я не слышу, как ты приезжаешь под утро? — женщина слабо усмехнулась. — Иногда мне кажется, что я уже по звуку твоего мотоцикла могу определить, насколько всё было плохо. Алекса опустила взгляд в стакан. — Ты не обязана меня ждать. — Знаю. — Тогда зачем ты это делаешь? Кэтрин долго молчала, прежде чем ответить. — Потому что в этом доме ты единственный человек, рядом с которым я чувствую себя живой. Алекса медленно подняла на неё взгляд и впервые за весь разговор увидела перед собой не красивую женщину, не сексуальную мачеху и не идеальную жену сенатора, а просто очень одинокого человека. Что-то внутри неприятно дрогнуло, и она отвела взгляд первой. — Он не заслуживает тебя. Кэтрин тихо рассмеялась. — Поверь, Алекс. Иногда мне кажется, что никто из нас уже давно не заслуживает ничего нормального. Повисла тишина. Не тяжёлая, а какая-то усталая. Та, которая появляется между людьми, слишком долго носившими внутри одно и то же. Алекса медленно поставила стакан на столик и устало провела ладонью по лицу. — Дельгадо сегодня чуть не устроила мне истерику из-за гонок. Кэтрин едва заметно улыбнулась. — Видимо, она переживает за тебя. — Ага. Почему-то все вокруг внезапно решили, что я нуждаюсь в спасении. — А ты, конечно же, так не считаешь. Алекса фыркнула. — Я взрослый человек и мне не нужны няньки и спасатели. — Ты девятнадцатилетняя девушка с саморазрушительными наклонностями и тяжёлой зависимостью от адреналина. — Бляяя, да вы с Дельгадо случайно не созванивались сегодня? Кэтрин тихо рассмеялась уже по-настоящему, и от этого смеха в груди Алексы почему-то стало непривычно тепло. Это ощущение ей совершенно не понравилось. Слишком спокойное, слишком мягкое и потому опасное. Она повернула голову и несколько секунд молча смотрела на Кэтрин, вдруг с неожиданной ясностью понимая, насколько та на самом деле красива, когда перестаёт играть роль идеальной жены сенатора. Этот взгляд не укрылся от женщины. — Что? Алекса медленно придвинулась ближе. — Ничего. Обычно дальше всё происходило одинаково: быстро, жадно, почти грубо, будто ни одна из них не хотела позволять происходящему становиться чем-то большим, чем очередной способ ненадолго заглушить внутренний шум. Но сегодня всё почему-то ощущалось иначе. Кэтрин сама коснулась ладонью её щеки неожиданно мягко и осторожно, словно заранее понимала, что Алекса в любой момент может отстраниться. Но девушка не отстранилась. Только замерла на секунду, продолжая смотреть на неё слишком внимательно и слишком молча. А потом Кэтрин поцеловала её. Без привычной жадности, без игры и провокации, просто мягко и очень нежно. И от этой непривычной осторожности внутри у Алексы вдруг что-то болезненно сжалось. Словно пытаясь вернуть себе контроль, девушка углубила поцелуй, делая его более требовательным и даже грубым, но Кэтрин внезапно упёрлась ладонями ей в плечи и мягко отстранила от себя. — Нет, — она едва заметно улыбнулась. Кэтрин поднялась с дивана и, взяв девушку за руку, потянула её за собой. Не говоря больше ни слова, она медленно поднялась наверх и толкнула дверь своей спальни, пропуская Алексу вперёд. Дверь за их спинами тихо закрылась, отрезая шум кондиционеров, далёкий город за окнами и всё остальное, что оставалось снаружи этой комнаты. Кэтрин аккуратно подтолкнула девушку к кровати, и Алекса послушно опустилась на её край. В каждом движении вдруг появилась непривычная осторожность, словно она до конца не понимала, что делать с этой внезапной мягкостью и почему та пугает её сильнее любой драки. Пальцы Кэтрин скользнули по её рукам вверх к плечам и зарылись в тёмных волосах. Алекса осторожно притянула женщину к себе за талию, и та, опустившись перед ней на колени, снова поцеловала её медленно и нежно, будто пыталась не разжечь привычный пожар, а наоборот успокоить всё то, что слишком долго болело внутри. Алекса тихо выдохнула ей в губы и впервые за очень долгое время не пыталась перехватить контроль, не торопила, не превращала происходящее в ещё один способ вытравить из головы злость, пустоту или усталость. Она просто сидела, прижимая Кэтрин к себе чуть крепче, и позволяла ей быть рядом так, как та сама этого хотела. И именно в этом внезапно оказалось гораздо больше близости, чем во всех их прошлых ночах вместе. Позже одежда всё равно останется где-то на полу, а поцелуи станут жаднее и горячее, но этой ночью между ними впервые почти не было привычной грубости и отчаянной попытки забыться друг в друге хотя бы на несколько часов. Словно обе слишком устали притворяться, что им нужен только секс, и впервые за долгое время позволили себе немного больше, чем просто очередной способ пережить ещё один день рядом с Ричардом Монтгомери.