Теория саморазрушения

Прошла неделя, прежде чем Кэтрин перестала смотреть на Алексу так, будто та могла рассыпаться на детали при любом неудачном движении. Саму девушку это, разумеется, бесило. Бесило лекарство по расписанию, бесило вынужденное лежание, бесило то, что ей не позволяли даже спуститься за кофе без комментария из кухни, и особенно бесило собственное тело, которое предательски напоминало о трещине в ребре каждый раз, когда она забывалась и двигалась слишком резко. К концу недели синяк под глазом стал бледнее, губа почти зажила, но шов над бровью всё ещё выглядел слишком честным напоминанием о том, как красиво она проебалась в подпольном клубе. Ребро ныло глухо и упрямо, будто внутри поселился маленький злобный метроном. В понедельник утром Алекса впервые за долгое время спустилась вниз не в полусонном раздражении, а в том странном состоянии, которое со стороны вполне можно было принять за нервозность. Она уже успела надеть чёрные джинсы, свободную тёмную футболку и кожаную куртку, потом снять куртку, заменить её другой, снова вернуться к первой, выругаться на собственное отражение и в итоге всё равно выйти из комнаты с видом человека, который готов убить любого, кто спросит, почему она так долго собиралась. Кэтрин сидела на кухне с чашкой капучино и наблюдала за этим слишком внимательно. — Ты сегодня необычно долго выбирала, в чём ехать. Алекса открыла холодильник, достала бутылку воды и бросила на неё короткий взгляд. — Я неделю просидела дома. У меня было достаточно времени, чтобы забыть, где лежат вещи. — Конечно. В этом «конечно» было слишком много спокойствия, чтобы оно понравилось Алексе. Она закрутила крышку, сделала несколько глотков и поставила бутылку на стол. — Что? Кэтрин чуть пожала плечом. — Ничего. — Ты говоришь «ничего» таким тоном, будто уже составила обвинительное заключение. — Я просто смотрю. — Вот именно. Не надо. Кэтрин медленно провела пальцем по краю чашки. За прошедшую неделю она почти привыкла к тому, что Алекса снова была рядом: раздражённая, скучающая, ворчащая из-за таблеток, но живая и дома. Это спокойствие оказалось обманчивым. Стоило девушке снова собраться в университет, как в груди у Кэтрин поднялось то самое неприятное, тяжёлое чувство, которое она уже испытала, увидев чужую футболку, аккуратный шов и слишком тихое имя Дельгадо на губах Алексы. — Ты нервничаешь, — сказала она наконец. Алекса усмехнулась. — Перед университетом? Кэт, я туда не на казнь еду. — Обычно ты нервируешь окружающих. Сегодня нервничаешь сама. — Диагнозы теперь и ты ставишь? — Нет, просто у меня есть глаза. Алекса отвернулась к кофемашине, но именно эта резкость выдала её сильнее любого ответа. Кэтрин не стала давить сразу. Она спокойно смотрела, как девушка наливает себе чёрный кофе, как двигается чуть осторожнее обычного, как старается не морщиться, когда тянется за кружкой слишком далеко. За неделю Алекса стала терпеливее к боли не потому, что приняла заботу, а потому что устала спорить с телом, которое впервые за долгое время отказалось подчиняться одной только злости. — Ты на чём поедешь? — спросила Кэтрин. — На машине. — Вот как. Мир всё-таки сошёл с оси. — Не радуйся. Это временно. — Lamborghini? — А что, мне надо было взять минивэн и окончательно разрушить репутацию? Кэтрин едва улыбнулась, но улыбка вышла не такой лёгкой, как обычно. — Байк всё ещё там? Алекса на секунду замерла с кружкой в руке. — Да. — Диего не мог его забрать? — Кэт, нет. Даже не начинай. Он стоит в закрытом месте, с ним ничего не случится. — Ты не доверяешь Диего ключи? Алекса посмотрела на неё так, будто вопрос был оскорблением сразу всех основ мироздания. — Я никому не доверяю ключи от своего байка. Даже Диего. Кэтрин тихо хмыкнула. — Иногда мне кажется, что пустить кого-то за руль своего мотоцикла для тебя интимнее, чем переспать с человеком. — Так и есть. Хотя бы потому, что мотоцикл не выносит мне мозги после. — Если ты не заметила, то люди выносят тебе мозги не без причины. — Я уже поняла, что вы с Дельгадо основали тайный кружок по спасению Алексы Монтгомери от неё самой. Имя Дельгадо легло между ними слишком заметно. Алекса сказала его привычно язвительно, почти небрежно, но Кэтрин уловила в этом не то, чего боялась. Не желание. Не флирт. Что-то хуже: раздражающее тепло узнавания, словно Дельгадо уже стала частью её внутренней системы координат. Кэтрин отпила капучино. — Это она сказала тебе вернуться сегодня? — Ага, она сказала не появляться раньше сегодняшнего дня, иначе лично выведет меня из кампуса на глазах у всех. — Звучит разумно. — Нет, скорее как злоупотребление властью. — Просто она тот человек, который понял, что с тобой нельзя иначе. Алекса нахмурилась, но спорить не стала. Это тоже было новым. Раньше она почти всегда спорила из принципа, даже если понимала, что собеседник прав. Кэтрин заметила и это, и её молчание оказалось слишком долгим. — Что? — раздражённо спросила Алекса. — Ничего. — Опять? — Да. Опять. Алекса стиснула челюсть и залпом допила кофе, хотя горячая горечь обожгла язык. Ей хотелось сказать что-нибудь грубое, привычное, безопасное. Вместо этого она только взяла ключи от машины со столешницы. — Я поехала. — Алекс. Она остановилась у двери. Кэтрин поднялась и подошла ближе. Не слишком близко, чтобы не загнать её в угол, но достаточно, чтобы Алекса почувствовала знакомый запах капучино, дорогого крема и ее парфюма. — И не пытайся после университета ехать за мотоциклом. — Господи, вы все реально считаете меня идиоткой. — Нет. Мы считаем тебя человеком, который умный во всём, кроме собственного выживания. Вот это почему-то ударило точнее, чем хотелось. Алекса быстро поцеловала женщину в губы и отвела взгляд первой. — Я напишу, когда освобожусь. Кэтрин удивилась не сразу. Секунда ушла на то, чтобы понять: Алекса сказала это сама, без напоминания и без раздражённого «если тебе так спокойнее». Просто сказала. И именно поэтому внутри снова стало больно. — Хорошо. Алекса вышла прежде, чем это «хорошо» успело превратиться во что-то ещё. Lamborghini стояла в гараже как чёрная хищная игрушка, слишком низкая, слишком громкая и слишком непрактичная для человека с трещиной в ребре. Именно поэтому Алекса выбрала её. Если уж ей приходилось приезжать в университет на машине, пусть хотя бы никто не решил, будто она стала осторожной. Посадка оказалась пыткой, дверь закрылась с мягким дорогим звуком, двигатель рявкнул так, что в груди стало почти легче, и только боль в боку удержала её от привычного резкого выезда. К кампусу она подъехала ближе к началу пары. Машина привлекла внимание ещё до того, как остановилась: несколько студентов обернулись на звук, кто-то достал телефон, кто-то явно пытался понять, кто именно приехал на чёрном Huracán Spyder в понедельник утром, будто UCLA был не университетом, а площадкой для демонстрации чужих комплексов. Алекса припарковалась с обычной наглостью, но выходила осторожнее, чем хотела бы. Шов над бровью неприятно тянул, когда она надела тёмные очки, рёбра отозвались тупой болью, стоило ей забросить рюкзак на плечо. Она сразу пожалела, что взяла его вообще. Потом разозлилась на то, что пожалела. Возле корпуса её перехватил Диего. — Охуеть, — сказал он вместо приветствия, осматривая машину. — Значит, байк нельзя, но итальянскую ракету смерти можно? — У неё четыре колеса. — Это, конечно, делает её образцом семейной безопасности. Он посмотрел на её лицо внимательнее, и шутка почти сразу ушла из его глаз. За неделю он звонил несколько раз, присылал идиотские мемы, ругался, что она не даёт ему забрать мотоцикл, и делал вид, что не чувствует себя виноватым за тот бой. Алекса делала вид, что не замечает. Это был их привычный способ не говорить о вещах напрямую. — Выглядишь лучше, — сказал он. — Спасибо, мам. — Не нарывайся. Я всё ещё могу отнести тебя обратно в машину. — С трещиной в ребре я всё равно сломаю тебе нос раньше, чем ты донесёшь меня до парковки. — Вот она, благодарность за заботу. — Мне тут недавно сообщили, что забота вызывает у меня аллергию. — Кто бы сомневался. Они пошли к корпусу вместе, но у входа их пути расходились. Диего задержался на секунду, явно собираясь сказать что-то ещё. —Если почувствуешь себя хуево - позвони мне. — Ок. Парень недоверчиво прищурился. — Ты слишком быстро согласилась. Это на тебя не похоже. — Я согласилась, чтобы ты отъебался от меня. — Кто бы сомневался. — парень усмехнулся. — И, Алекс… — Что? Диего чуть помолчал. — Не делай вид, что всё нормально, если на самом деле это не так. — Иди уже, Кастильо, — сказала она наконец. — А то опоздаешь и будешь потом до конца семестра бегать от отработки. — Переживу. Я не ты, у меня инстинкт самосохранения хоть иногда включается. Он ушёл первым, а Алекса ещё несколько секунд стояла у входа, чувствуя себя глупо от того, что ей пришлось собираться с мыслями перед обычной лекцией. Это бесило. Всё бесило. То, что ребро болело. То, как Кэтрин смотрела на неё утром. То, что Диего вдруг стал серьёзным. То, что впереди была аудитория, в которой Дельгадо снова должна была стать просто профессором, а она сама просто студенткой, будто не было ночи на кухне, чужой футболки, кофе без сахара и этого её сухого «не привыкайте, Монтгомери». В лекционном зале уже было шумно. Мэдисон, увидев её, присвистнула и тут же освободила место рядом. — Боже, Монтгомери, ты выглядишь как человек, который неделю назад поспорил с асфальтом и проиграл. — Почти угадала. — У тебя бывают дни, когда ты не во что не вляпываешься? — А тебя это ебет? Мэдисон подняла руки. — Всё, поняла. Хамишь, значит, с тобой всё в порядке. Алекса опустилась в кресло осторожно, и всё равно ребро дёрнуло так, что ей пришлось на секунду задержать дыхание. Мэдисон, к её чести, это заметила, но не стала комментировать. Только подвинула ей стакан с кофе, который явно купила заранее. — Чёрный, без сахара. Не благодари. Алекса посмотрела на стакан и вдруг почувствовала раздражающе знакомый укол где-то под рёбрами, только теперь уже не от травмы. За последнюю неделю кофе без сахара почему-то превратился в идиотский символ того, что люди замечают слишком много. — Вы все сговорились? — пробормотала она. — Что? — Ничего. Шум в аудитории стих почти сразу, как только вошла Дельгадо. Она была снова собрана до последней детали. Тёмный костюм, аккуратная укладка, спокойное лицо, планшет в руке. Ни следа домашнего утра, ни хриплого голоса после сна, ни босых ног на деревянном полу. Злая Королева вернулась на трон, и половина аудитории действительно выпрямилась так, будто их позвоночники вспомнили о дедлайнах. Алекса ненавидела себя за то, что первым делом заметила не костюм и не выражение лица, а то, как взгляд Изабеллы на секунду задержался на ней чуть дольше обычного, почти незаметно для всех остальных. Дельгадо поставила планшет на кафедру и начала лекцию так ровно, будто ничего не произошло. Как будто неделю назад она не вытаскивала свою студентку из промзоны, не зашивала ей бровь на кухне и не запрещала появляться в университете раньше срока. Алекса должна была испытать облегчение. Именно этого она обычно и хотела: чтобы всё оставалось понятным, чтобы люди не лезли ближе, чтобы правила снова стали правилами. Вместо этого ей стало неприятно, почти зло. Тема лекции оказалась посвящена избеганию и защитным реакциям после травматического опыта. Вселенная явно решила продолжить добивать её аккуратно, методично и в академическом формате. Дельгадо говорила спокойно, профессионально, без лишнего нажима. Объясняла, как человек может превращать агрессию в способ удержать дистанцию, как риск становится заменой контроля, как саморазрушительное поведение иногда маскируется под свободу выбора. В другой день Алекса вступила бы в дискуссию с азартом, разнесла бы пару слишком правильных формулировок, вставила бы что-нибудь ядовитое про то, что не все люди мечтают прожить стерильную жизнь под присмотром учебника. Сегодня она молчала слишком долго. И это, конечно, не могло не быть замечено. — Монтгомери, — произнесла Дельгадо, не повышая голоса. Алекса подняла взгляд. — Да? — Вы сегодня подозрительно молчаливы. По аудитории прошёл сдержанный смешок. Мэдисон рядом тихо хмыкнула. — Наслаждайтесь, профессор. Такое редко случается. — Я не уверена, что мне не стоит терять такую образовательную возможность. Как вы считаете, в каких случаях рискованное поведение становится не проявлением свободы, а формой избегания? Алекса медленно выдохнула и откинулась на спинку кресла настолько осторожно, насколько позволяли рёбра. — Когда человек делает вид, что сам выбирает опасность, хотя на деле просто не знает, как иначе почувствовать хоть что-то или перестать чувствовать вообще. В аудитории стало тише. Дельгадо посмотрела на неё внимательнее, но не мягче. В этом и была вся проблема. Она умела не выдавать себя так хорошо, что Алексе хотелось вывести её из равновесия хотя бы из спортивного интереса. — Хорошо, — сказала Изабелла. — И как это отличить от обычной склонности к риску? — Бывает, но некоторые люди всё равно повторяют. — Тогда вопрос в том, что именно они получают от повторения. И вот это уже было слишком близко. Алекса медленно прищурилась. — Думаю, иногда повторение даёт иллюзию контроля, — сказала она наконец. — Если ты сам выбираешь, где и как тебе будет больно, это уже не выглядит как беспомощность. Дельгадо ничего не ответила сразу и именно это молчание оказалось хуже любой реплики. Потом она кивнула. — Да. Именно так. Лекция продолжилась, но Алекса уже почти не слушала. Она смотрела на экран, на слайды, на строки в конспекте Мэдисон, на собственные пальцы, сжатые на краю стола, и пыталась заставить себя не думать о том, что Дельгадо сейчас знает слишком много. Хуже того, она не просто знает. Она видела её слабой, избитой, злой, испуганной, уставшей. Видела в чужой футболке на своей кухне. И теперь стояла перед аудиторией так, будто между ними снова лежит обычная университетская дистанция. Алексе хотелось эту дистанцию вернуть и одновременно почему-то хотелось, чтобы Дельгадо перестала делать вид, что она есть. После пары студенты начали собираться, шум возвращался постепенно: стук закрывающихся ноутбуков, голоса, скрип кресел, смешки у выхода. Алекса двигалась медленнее обычного, стараясь не показывать, насколько сильно устала сидеть полтора часа почти без возможности нормально поменять позу. Мэдисон уже собиралась что-то сказать, но взгляд Дельгадо от кафедры остановил её раньше. — Монтгомери, задержитесь на минуту. Мэдисон посмотрела на Алексу с выражением человека, который одновременно сочувствует и хочет жить. — Удачи. — Предательница. — Ну нет, мне просто дорога моя жизнь. Аудитория опустела быстро. Алекса осталась у своего места, не подходя к кафедре сразу, будто эта пара лишних метров могла что-то изменить. Дельгадо закрыла ноутбук, убрала планшет в сумку и только потом подняла на неё взгляд. — Как ребро? Алекса тихо усмехнулась. — Вот так сразу? Ни угроз, ни замечаний, ни лекции о моей невыносимости? — Я могу добавить их позже, если вам не хватает привычной атмосферы. — Осторожней, профессор, это уже выглядит почти как забота. — Монтгомери. В её голосе не было раздражения. Только усталое, слишком человеческое внимание, от которого у Алексы внутри всё снова неприятно стянулось. — Нормально, — сказала она. — Болит, но терпимо. Обезбол пью. На байке не езжу. В подпольные гадюшники не сбегаю. Можете поставить галочку в своём журнале контроля за моей жизнью. — Хорошо. Я рада, что вы вернулись. Алекса замолчала. Вот так просто. Без сарказма. Без сухого «вы выглядите лучше». Без попытки спрятать тревогу за приказом. И именно поэтому эта фраза попала туда, куда не должна была попадать. Она медленно подняла взгляд на Дельгадо. — Вы сейчас опасно близки к человеческому отношению, профессор. Изабелла чуть склонила голову. — Постараюсь впредь быть осторожнее. — Было бы неплохо. А то у меня после вашей кухни и омлета уже серьёзные сомнения насчёт вашей репутации. — Уверяю вас, моя репутация переживёт один омлет. — Не уверена. Я могу пустить слухи. — Попробуйте, и я лично проверю, соблюдаете ли вы постельный режим. Алекса фыркнула, но отступила к двери. На этот раз она не стала добивать разговор колкостью. Не сразу. Ей почему-то хотелось сказать что-то нормальное, и именно это стало самым тревожным за весь день. — Дельгадо. Изабелла посмотрела на неё. Алекса задержалась на секунду, потом всё-таки хмыкнула, пряча слишком странное напряжение за привычной ухмылкой. — Не скучайте по мне слишком сильно до следующей пары. — Постараюсь пережить эту утрату. Она вышла из аудитории прежде, чем пауза стала слишком длинной, и только в коридоре позволила себе медленно выдохнуть. Ребро болело, голова гудела от слишком долгой концентрации, телефон в кармане уже вибрировал сообщением от Кэтрин, наверняка проверяющей, жива ли она после первого дня в университете. Алекса достала телефон, посмотрела на экран и почти раздражённо усмехнулась. Раньше ей было проще: раньше никто не ждал её ответа. Никто не замечал, как она двигается. Никто не знал, какой кофе она пьёт. Никто не смотрел так, будто её жизнь действительно имеет значение. Она набрала короткое «все норм» и отправила, чувствуя, как эти простые слова почему-то весят гораздо больше, чем должны. Потом убрала телефон и пошла по коридору, стараясь не думать о том, что где-то за спиной осталась женщина, которая слишком хорошо умела притворяться просто преподавателем, а впереди ждала другая, которая слишком хорошо умела понимать, когда Алекса врёт даже самой себе.