Теория саморазрушения

К концу дня ребро болело уже так, что даже обезболивающее переставало нормально справляться. Алекса раздражённо захлопнула дверцу шкафчика и закинула спортивную сумку на плечо. Это было плохой идеей. Она поняла это ещё утром, когда только собиралась на пары, но признать вслух, что Дельгадо, Кэтрин и вообще весь этот кружок по спасению безмозглых байкерш оказался прав, означало капитуляцию. Алекса предпочла бы добровольно пересдать всю сессию, чем сказать что-то вроде: «да, мне пока нельзя тренироваться». Тем более занятия по физкультуре были всего раз в неделю. Она как-нибудь переживёт. По крайней мере именно это девушка повторяла себе, пока шла по коридору спортивного корпуса, чувствуя, как под рёбрами неприятно тянет при каждом шаге. Вокруг уже собирались студенты: кто-то выходил из раздевалки в спортивной форме, кто-то только подходил, кто-то смеялся слишком громко для конца учебного дня. Обычная университетская жизнь, нормальная и простая, поэтому фигура у стены возле женской раздевалки выглядела как персональное наказание от Вселенной. Дельгадо стояла, скрестив руки на груди, и явно даже не пыталась делать вид, что оказалась здесь случайно. Алекса замедлилась ещё до того, как успела это осознать. — Нет, — спокойно произнесла Изабелла. — Простите? — Даже не пытайтесь. Несколько человек, проходивших мимо, автоматически замедлили шаг. Не настолько, чтобы это выглядело откровенным подслушиванием, но достаточно, чтобы Алекса моментально почувствовала знакомое раздражение под кожей. — Вы сейчас серьёзно караулите меня возле раздевалки? — Я сейчас пытаюсь не дать вам превратить трещину в полноценный перелом. — Господи, Дельгадо, это обычная тренировка, а не гладиаторская арена. — Зная вас, разница весьма условная. Алекса коротко усмехнулась, но ребро тут же отозвалось тупой болью, и от этого настроение стало ещё хуже. — Я в порядке. Изабелла медленно опустила взгляд на её сумку. — Тогда зачем вам обезболивающее в боковом кармане? "Вот дерьмо." Алекса раздражённо дёрнула плечом. — Вы что, ещё и мои вещи теперь досматриваете? — Нет, Монтгомери, у вас просто молния расстёгнута. Она посмотрела вниз и только сейчас заметила блистер таблеток, выглядывающий из кармана сумки. Несколько секунд девушка молчала, потом резко дёрнула молнию вверх. — Отлично. Теперь расследование закончено? — Да. И по его итогам вы сейчас разворачиваетесь и едете домой. — Нет. — Это не обсуждается. Вот это уже окончательно ударило по нервам. За последние недели все вокруг будто внезапно решили, что имеют право следить, запрещать, переживать и контролировать. Кэтрин. Диего. Теперь ещё и Дельгадо. Словно её жизнь вдруг перестала принадлежать ей самой. — Вы вообще понимаете, насколько это ненормально? — тихо спросила Алекса, чувствуя, как внутри начинает закипать знакомая злость. — Вы мой куратор, а не офицер надзора. — А вы взрослая девушка, а не бессмертный терминатор, которым так отчаянно пытаетесь казаться. — Я хотя бы не устраиваю людям сцены посреди кампуса. Изабелла резко выдохнула, будто последние остатки терпения начали осыпаться прямо у неё на глазах. — Сцены? Монтгомери, неделю назад я привезла вас к себе домой с трещиной в ребре и разбитым лицом после подпольного боя, полночи зашивала вам бровь, а сегодня вы решили, что отличной идеей будет пойти тягать железо через боль. Да, представьте себе, это вызывает у меня определённую реакцию. Последние слова прозвучали уже заметно громче, и именно это заставило нескольких студентов окончательно замолчать. За всё время учёбы в UCLA Алекса ни разу не слышала, чтобы Дельгадо повышала голос, и от осознания того, что сейчас причиной этого снова оказалась она, раздражение под кожей мгновенно стало почти невыносимым. — Господи, вам вообще заняться нечем кроме слежки за мной? — Если бы вы хоть иногда думали головой, мне бы не приходилось этого делать! — Я не просила меня спасать! — Конечно не просили! Вы скорее откусите себе язык, чем признаете, что нуждаетесь в помощи! Тишина ударила по коридору почти физически. Кто-то из студентов неловко отвёл взгляд, кто-то наоборот застыл с телефоном в руке, явно не веря собственным глазам. У Алексы под рёбрами болезненно сжалось уже не только из-за травмы. Изабелла выглядела так, будто сама не понимала, как дошла до того, чтобы стоять посреди кампуса и почти кричать на собственную студентку. Безупречная броня Злой Королевы трещала прямо на глазах, и хуже всего было то, что причиной этого снова оказалась она. И это пугало куда сильнее, чем должно было. — Да идите вы все нахуй со своей заботой, — резко бросила Алекса, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости. — За последнее время вы, Кэтрин и Диего заебали меня даже больше, чем обожаемый мною папаша. Он хотя бы спасать меня не пытается, ему такая бредовая мысль даже в голову не придёт. Последние слова ударили в тишину почти физически. Алекса успела заметить, как меняется лицо Дельгадо, как вместе со злостью из взгляда уходит что-то ещё, оставляя после себя слишком точное и слишком человеческое понимание, будто Изабелла услышала сейчас не очередную грубость, а нечто гораздо хуже. И именно от этого внутри вдруг стало по-настоящему мерзко. — Отлично, — зло выдохнула Алекса. — Просто отлично. Она резко развернулась и пошла прочь по коридору, почти сразу услышав за спиной приглушённый шёпот студентов. Кто-то явно попытался что-то сказать Дельгадо, но Изабелла ничего не ответила и не пошла следом.До парковки Алекса добралась уже на чистом адреналине. Руки дрожали так, что палец девушки попал на кнопку запуская двигателя только со второй попытки. Lamborghini рванула с места слишком резко, шины коротко взвизгнули по асфальту, и только когда кампус остался далеко позади, девушка поняла, что почти не дышит. — Блять… Голос сорвался хрипло и зло. Перед глазами всё ещё стояло лицо Дельгадо там, в коридоре. Этот взгляд. Эта злость. Этот чёртов страх, который Изабелла даже не смогла нормально скрыть. И хуже всего было то, что Алекса понимала: она сказала именно то, что должно было ударить больнее всего. Потому что когда человек говорит о заботе как о чём-то ненормальном, это уже не про характер. Это про то, как сильно его когда-то сломали. Светофор впереди мигнул жёлтым, и Алекса нажала на газ раньше, чем успела подумать. Lamborghini пролетела перекрёсток уже на красный под яростный сигнал чужого клаксона, а в следующую секунду справа мелькнул серебристый седан, слишком близко и слишком быстро. Машину дёрнуло в сторону, тормоза взвизгнули так резко, что звук будто полоснул по нервам, и только чудом всё не закончилось грудой металла посреди перекрёстка. Алекса остановилась у обочины так резко, что ремень болезненно впился в рёбра, и ещё несколько секунд просто сидела, вцепившись пальцами в руль. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин тяжёлой волной шумел в крови, а перед глазами всё ещё стояло лицо Дельгадо там, в коридоре. И хуже всего было то, что впервые за очень долгое время ей стало страшно не из-за возможной аварии, не из-за боли и даже не из-за отца, а из-за внезапной, почти невыносимой мысли, что если бы ей сейчас действительно позвонили из полиции, Дельгадо решила бы, что просто не успела её удержать. Дом встретил её тишиной, запахом кофе и слишком ярким светом на кухне. Алекса захлопнула входную дверь чуть сильнее, чем собиралась, бросила ключи на консоль у стены и только потом поняла, что всё ещё сжимает их в руке так сильно, что металл впился в ладонь. Сердце до сих пор колотилось где-то под горлом после перекрёстка, ребро ныло уже почти непрерывно, а внутри кипела такая смесь злости, стыда и адреналина, что ей хотелось одновременно разбить что-нибудь о стену и просто исчезнуть нахрен. Кэтрин появилась на кухне почти сразу, будто услышала её ещё с подъездной дорожки. — Алекс? Именно этот спокойный голос почему-то окончательно добил. После крика Дельгадо, после собственной истерики посреди кампуса и после того, как она чуть не размазала Lamborghini об чужую машину на перекрёстке, ей сейчас меньше всего хотелось, чтобы кто-то говорил с ней мягко. — Всё нормально, — резко бросила Алекса раньше, чем Кэтрин успела что-то спросить. Женщина остановилась в нескольких шагах и внимательно посмотрела на неё. Не на синяки, не на шов над бровью, а куда-то глубже, и от этого взгляда внутри моментально стало неуютно. — Что случилось? — Ничего. — Алекс. — Господи, Кэт, я сказала, всё нормально. Она попыталась пройти мимо, но Кэтрин мягко поймала её за запястье. Не удерживая силой, не пытаясь остановить, просто касаясь, и именно это оказалось хуже всего. Потому что Алекса вдруг слишком отчётливо почувствовала, как дрожат собственные руки. Кэтрин тоже это заметила. — Ты вся трясёшься. — Потому что у меня был охуенный день. — Что произошло? Несколько секунд Алекса молчала, глядя куда-то мимо неё. Она уже почти открыла рот, чтобы снова соврать, но внутри всё было слишком натянуто, слишком перегрето, и эта хрупкая конструкция из злости и самоконтроля начала трещать быстрее, чем она успевала её удерживать. — Твоя новая заочная сестра по разуму, госпожа Дельгадо, решила устроить мне публичную казнь возле раздевалки. Кэтрин едва заметно напряглась. — Что? — Она караулила меня возле раздевалки, потому что решила, будто я обязательно полезу угробить себя окончательно. А потом мы устроили маленькое семейное шоу посреди коридора для студентов UCLA. Последние слова прозвучали слишком зло даже для неё самой. Кэтрин медленно отпустила её руку. — Вы поссорились. — Нет, блять, мы вместе пили чай и обсуждали здоровый образ жизни. — Алекс. — Что «Алекс»? Она орала на меня посреди кампуса так, будто я её личная проблема. Кэтрин ничего не ответила сразу, и именно это молчание заставило Алексу поднять взгляд внимательнее. Женщина выглядела не злой и даже не раздражённой, а просто уставшей, будто этот разговор неожиданно отнял у неё гораздо больше сил, чем она хотела показать, и от этого внутри стало ещё хуже. — Она переживает за тебя, — тихо сказала Кэтрин. Раздражение снова вспыхнуло слишком резко. Алекса нервно провела рукой по волосам и коротко усмехнулась, чувствуя, как под кожей опять начинает закипать злость, направленная уже непонятно на кого именно. — Да что с вами всеми не так? Вы реально как будто сговорились. Ты, Диего, теперь ещё и Дельгадо. Я уже шаг сделать не могу без того, чтобы кто-нибудь не попытался спасти меня от самой себя. — Потому что ты постоянно пытаешься себя угробить. — Да неужели? — Алекс… — Нет, серьёзно, может хватит? Я не ребёнок. Кэтрин смотрела на неё спокойно, но именно это спокойствие сейчас ощущалось почти болезненно. — А она права? Алекса нахмурилась. — В чём? — Ты действительно собиралась тренироваться через боль? Молчание длилось всего секунду, но этого оказалось достаточно. Кэтрин медленно прикрыла глаза и коротко выдохнула через нос, будто именно такого ответа и ожидала. — Господи… — Даже не начинай. — Я и не собираюсь. Я просто пытаюсь понять, почему ты ведёшь себя так, будто собственная жизнь для тебя вообще ничего не стоит. Вот теперь внутри что-то окончательно дёрнулось. — Потому что это моя жизнь и я могу делать с ней всё, что хочу. — Нет, Алекс. Проблема в том, что ты до сих пор не понимаешь, что она не только твоя. Тишина после этих слов ударила неожиданно сильно. Алекса уставилась на неё почти зло, пытаясь понять, какого чёрта эта фраза вообще делает с её грудной клеткой. Кэтрин первой отвела взгляд. — Ты думаешь, мне было легко слушать это сейчас? — Слушать что? — То, как ты говоришь о ней. Воздух между ними будто натянулся. Алекса резко усмехнулась. — Господи, только не начинай ревновать к моему куратору. — Я не… ревную. Пауза перед последним словом вышла слишком заметной, и именно поэтому Алекса впервые за весь разговор посмотрела на Кэтрин внимательнее. Женщина всё-таки подошла ближе, но уже без прежней уверенности, будто сама до конца не понимала, зачем продолжает этот разговор, который явно причинял боль им обеим. — Я просто вижу вещи, которые ты сама пока не хочешь замечать. — О, отлично. Теперь вы ещё и вдвоём будете анализировать мою психику? — Алекс… — Нет, правда, потрясающе. Одна читает мне лекции про саморазрушение, вторая смотрит так, будто я уже лежу в гробу. Очень здоровая атмосфера, спасибо. Она уже сама слышала, что начинает срываться, но остановиться не получалось. Всё внутри было слишком натянуто после университета, после взгляда Дельгадо, после собственных слов про отца, после почти аварии на перекрёстке. И хуже всего было то, что Кэтрин всё это видела. Не отдельные детали. Её целиком. Алекса резко шагнула ближе, схватила женщину за талию и поцеловала почти жадно, пытаясь привычно задавить весь этот хаос чем-то понятным, телесным и простым. Контроль всегда возвращался именно так. Через прикосновения. Через желание. Через возможность снова не думать. Но в этот раз всё пошло не так. Кэтрин остановила её почти сразу. Не грубо, не отталкивая, просто мягко удержала ладонью за грудь, не позволяя снова притянуть себя ближе, и от этой спокойной твёрдости внутри у Алексы вдруг неприятно похолодело. — Кэт?.. Женщина смотрела на неё слишком спокойно, и именно поэтому следующие слова ударили сильнее любого скандала. — Я не хочу быть человеком, к которому ты приходишь только тогда, когда тебе плохо после неё. Алекса медленно убрала руки. Она уже открыла рот, собираясь привычно огрызнуться, перевести всё в шутку или просто соврать, но впервые за долгое время действительно не знала, что сказать. Не потому что Кэтрин была неправа. Хуже. Потому что какая-то часть её самой уже начала бояться того же самого. — Господи… — выдохнула Алекса и резко отвернулась. — Да что со мной вообще происходит… Кэтрин ничего не ответила, и это молчание оказалось почти невыносимым. Алекса схватила ключи со стола слишком быстро, почти неловко, будто собственное тело внезапно перестало нормально слушаться. — Алекс. Она уже дошла до двери. — Не сейчас. — Куда ты собралась? — Не знаю. Последние слова прозвучали глухо и устало, будто злость наконец начала выгорать, оставляя после себя только растерянность. Алекса дёрнула дверь на себя и вышла раньше, чем Кэтрин успела снова что-то сказать. Только оказавшись на улице, она поняла, что дышит так тяжело, будто всё это время бежала. Вечерний воздух оказался прохладным, но внутри всё равно горело так, что хотелось содрать с себя собственную кожу. Она быстро села в машину и захлопнула дверь чуть громче, чем нужно. Тишина салона накрыла почти сразу. Алекса вцепилась пальцами в руль и закрыла глаза. В университете она убегала от злости. Сейчас всё было гораздо хуже, потому что теперь она убегала не от Кэтрин, не от Дельгадо и даже не от того, что обе женщины слишком глубоко влезли ей под кожу. Она убегала от самой мысли, что впервые в жизни кто-то смотрит на неё так, будто потерять её действительно было бы больно.