Теория саморазрушения

К утру кампус уже окончательно переварил вчерашний скандал и теперь с явным удовольствием пережёвывал его по второму кругу. Алекса поняла это ещё на парковке. Слишком много взглядов. Слишком много внезапно затихающих разговоров. Кто-то даже откровенно обернулся ей вслед, пока она шла через двор университета в чёрной футболке, кожанке и тёмных очках, скрывающих остатки синяка под глазом. Обычно её подобное только забавляло, но сегодня раздражение сидело где-то слишком глубоко под кожей, чтобы играть в привычную роль «мне похуй». Особенно после почти бессонной ночи: она спала часа три, не больше. Вернувшись домой далеко за полночь, она ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая шум кондиционера и чувствуя рядом тепло Кэтрин, которая даже во сне привычно придвинулась ближе, будто её тело уже само запомнило, где должна лежать Алекса. И именно это ощущение спокойной близости почему-то оказалось опаснее любого вчерашнего скандала. Потому что рядом с Кэтрин всё становилось слишком настоящим. Алекса раздражённо захлопнула дверцу Lamborghini и направилась к корпусу психологии. — Монтгомери, хочешь я поделюсь с тобой номерком хорошего семейного психотерапевта? Вам с Дельгадо не помешает сходить на несколько сессий, — раздался знакомый голос. Мэдисон сидела на низком парапете возле входа с кофе в руках и выглядела так, будто с самого утра караулила свежие сплетни. — Если сейчас скажешь, что весь кампус уже считает нас тайными любовницами, я тебя столкну отсюда нахрен. — Алекс, половина кампуса считает, что вы были тайными любовницами ещё до вчерашнего дня. А то, что было вчера, уже больше походило на скандал двух супругов. — Да блять. Просто охуенно. Мэдисон внимательно посмотрела на неё поверх стаканчика. — Ну если тебе станет легче, то теперь все обсуждают не только тебя. Дельгадо тоже сегодня выглядит так, будто хочет уволиться, переехать в лес и никогда больше не видеть людей. Почему-то именно эта фраза задела сильнее, чем должна была, и это раздражало почти так же сильно, как вчерашний скандал. — С чего ты взяла? — Потому что десять минут назад она прошла мимо меня и впервые за два года даже не сказала, что я опять торчу у входа вместо того, чтобы идти на её лекцию. — Трагедия века. — Не-а. Трагедия будет, если она перестанет смотреть на тебя тем самым взглядом, из-за которого половина нашей группы уже давно чувствует себя лишней на этих парах. Алекса резко повернула голову. — Каким ещё, блять, взглядом? Мэдисон усмехнулась и сделала глоток кофе. — О, вот теперь ты занервничала. Значит, я попала в точку. — Иди нахуй. — Уже иду. К началу лекции аудитория гудела тихими разговорами, но стоило двери открыться, как шум почти сразу стих. Изабелла вошла ровно в ту секунду, когда прозвенел звонок, и Алекса почти сразу поняла, что что-то изменилось, хотя внешне Дельгадо выглядела как обычно: тёмный строгий костюм, идеально собранные волосы, спокойное лицо, папка с материалами в руках. Только вчерашней женщины, сорвавшейся возле раздевалок, будто больше не существовало. Не было ни задержавшихся взглядов, ни привычного короткого «Монтгомери», после которого у Алексы раньше неизменно возникало ощущение, будто между ними натягивается что-то опасное и слишком личное. Изабелла спокойно положила папку на стол, открыла презентацию и начала лекцию тем ровным профессиональным голосом, которым обычно говорила на конференциях или научных панелях, и именно эта идеальная собранность почему-то начала раздражать почти сразу. Первые двадцать минут Алекса ещё пыталась делать вид, что всё нормально. Смотрела в ноутбук, машинально записывала что-то из лекции, пару раз даже ответила на сообщения Диего, который сидел двумя рядами выше и явно развлекался наблюдением за её внутренним эмоциональным разложением. Но потом она начала замечать детали. Дельгадо одинаково смотрела на всех студентов, одинаково спокойно отвечала на вопросы и даже на идиотские реплики с задних рядов реагировала с той же безупречной вежливостью. И только рядом с Алексой её взгляд будто становился пустым. Не холодным и не злым, а именно профессионально нейтральным, словно между ними действительно никогда ничего не происходило за пределами этой аудитории. Это начало раздражать настолько сильно, что к середине пары Алекса уже почти перестала слышать саму лекцию. — Монтгомери? Она резко подняла голову. Изабелла стояла возле её ряда с абсолютно спокойным выражением лица. — Если вас настолько не интересует тема эмоциональной привязанности, вы можете хотя бы сделать вид, что слушаете. Несколько человек тихо хмыкнули. Раньше в подобной фразе Алекса обязательно услышала бы что-то ещё: раздражение, скрытую насмешку, хотя бы намёк на личную эмоцию, но сейчас голос Дельгадо звучал идеально ровно, и именно эта отстранённая вежливость почему-то начала раздражать сильнее вчерашнего крика возле раздевалок. — Простите, профессор, — слишком резко ответила Алекса. — Я постараюсь соответствовать высоким стандартам вашего увлекательного курса. Мэдисон где-то справа едва слышно выдохнула: — Господи, только не снова… Но Дельгадо даже не изменилась в лице. — Благодарю. Она спокойно вернулась к столу и переключила слайд. — Люди с избегающим типом привязанности нередко воспринимают эмоциональную близость как угрозу собственной независимости, — ровно продолжила Изабелла. — Особенно если раньше любая форма привязанности ассоциировалась у них с контролем, болью или нестабильностью. Алекса почувствовала, как внутри снова поднимается знакомое раздражение, и дело было даже не в самой теме, а в тоне Дельгадо. Спокойном, отстранённом, идеально контролируемом, будто вчерашней сцены возле раздевалок вообще никогда не существовало. — В таком случае, — продолжила Изабелла, скользнув взглядом по аудитории и лишь на долю секунды задержавшись на Алексе, — человек может одновременно отчаянно нуждаться в близости и делать всё возможное, чтобы не подпустить к себе другого слишком близко. — Звучит довольно удобно, — лениво бросила Алекса, откидываясь на спинку стула. — Можно годами вести себя как эмоционально недоступный кусок дерьма и потом списывать всё на детские травмы. Несколько человек тихо усмехнулись, но Дельгадо даже сейчас не изменилась в лице. — Объяснение и оправдание — не одно и то же, Монтгомери. — Конечно. Люди вообще любят красиво объяснять то, что причиняет боль окружающим. На этот раз пауза в аудитории стала чуть ощутимее. — А ещё люди нередко путают контроль с безопасностью, — спокойно ответила Изабелла. — Им кажется, что если держать дистанцию, не привязываться и всё время быть готовыми уйти первыми, то это защитит их от боли. Хотя на практике чаще всего они просто остаются один на один с собственным страхом близости. Алекса медленно прищурилась, потому что слова Дельгадо снова начинали звучать слишком лично, несмотря на весь этот идеально спокойный профессиональный тон. К концу пары раздражение внутри успело превратиться почти в физическое ощущение нехватки воздуха, а хуже всего было то, что сама Изабелла, кажется, прекрасно держала дистанцию и не позволяла себе ни одного лишнего движения или взгляда. Со звонком она сразу закрыла папку и направилась к выходу, даже не посмотрев в сторону Алексы и не задержав её, как делала раньше. И именно эта демонстративная отстранённость почему-то бесила теперь сильнее вчерашнего крика возле раздевалок.