Теория саморазрушения

К вечеру Алекса вернулась домой с таким видом, будто весь день терпела чужую руку на горле и только теперь получила возможность сделать нормальный вдох. Двигатель Lamborghini стих в гараже не сразу; она ещё несколько секунд сидела в машине, глядя перед собой через лобовое стекло на аккуратную белую стену, где мягкий свет от потолочных ламп ложился на бетон почти больнично ровно. В университете весь день было слишком много глаз, слишком много шёпота, слишком много Дельгадо, которая демонстративно делала вид, что Алекса ничем не отличается от остальных студентов. И хуже всего было то, что формально именно этого она всегда хотела: нормальной дистанции, понятных ролей, отсутствия чужого контроля над её жизнью. Теперь дистанцию ей дали, вежливо и безупречно, как стерильный инструмент на металлическом подносе, и от этого внутри почему-то скребло так, будто её наказали. Она осторожно выбралась наружу и поморщилась, когда ребро отозвалось на движение тупой болью. За день оно успело устать вместе с ней: от неудобных кресел, от рюкзака, от дороги, от постоянной необходимости делать вид, что тело уже почти в порядке. В доме было тихо. Ричарда, к счастью, не было, и эта тишина не давила, как обычно, а лежала в коридорах мягко и дорого, пахла полированным деревом, чистым бельём и чем-то тёплым с кухни. Кэтрин стояла у плиты в свободной шёлковой рубашке и домашних брюках, босая, с небрежно собранными волосами. На столе уже стояли две тарелки, бокалы с водой, небольшой салат и что-то горячее в керамической форме. Вид у неё был не торжественный и не демонстративно заботливый, а простой, почти будничный, как будто она не устраивала спасательную операцию, не ждала отчёта и не собиралась разбирать по косточкам очередной эмоциональный пожар. Просто приготовила ужин. Просто услышала шаги и обернулась. — Ты рано, — сказала она. — Разочарована? Кэтрин оглядела её быстро, без той мучительной тревоги, от которой Алекса обычно начинала злиться заранее, и вернулась к плите. — Немного. Я рассчитывала успеть выпить бокал вина до того, как в дом ворвётся моё личное стихийное бедствие. Алекса остановилась у входа на кухню и устало хмыкнула. — Можешь выпить сейчас. Я даже постараюсь ничего не поджечь первые десять минут. — Какая щедрость. Кэтрин выключила плиту, взяла со стола чистую вилку и, проходя мимо, на секунду задержала ладонь на талии Алексы. Не осторожно, как с больной, не жалостливо, а привычно, уверенно, так, как касаются человека, место которого рядом давно уже перестали обсуждать. Потом она легко потянула её к себе и поцеловала в губы, коротко, тепло, с едва заметной улыбкой, прежде чем отстраниться. — Руки мой и садись. Ты выглядишь так, будто весь день кусала людей. — Не всех. Некоторых оставила на завтра. — Горжусь твоей выдержкой. Алекса фыркнула, но пошла к раковине. Вода оказалась слишком горячей; она подставила под струю руки и несколько секунд смотрела, как по коже бегут тонкие блестящие потоки. В голове всё ещё звучал голос Дельгадо, ровный и безупречно спокойный, говорящий про избегающую привязанность так, будто это был просто учебный материал, а не нож, аккуратно положенный на край стола. Алекса сжала пальцы, выключила воду и вытерла руки о полотенце. — Как прошёл день? — спросила Кэтрин, ставя перед ней тарелку. Вопрос был обычный. Не ловушка, не допрос, не попытка вытащить из неё правду щипцами. И именно поэтому Алекса на секунду не нашлась с ответом. — Хреново. — Уже неплохо. Обычно ты начинаешь с «нормально». — Я расту как личность. — Ужасно звучит. Придётся привыкать к новой тебе. Алекса села за стол и осторожно откинулась на спинку стула, чтобы не давить на ребро. Кэтрин заметила это, но ничего не сказала, только передвинула стакан ближе к ней и положила рядом упаковку обезболивающего. Без комментариев. Без взгляда в стиле «я же говорила». Алекса посмотрела на таблетки, потом на неё. — Ты решила сегодня играть в хорошего копа? — Нет. Просто решила не тратить вечер на то, чтобы объяснять взрослой девочке, зачем ей пить таблетки, если у неё болит ребро. — А если взрослая девочка откажется? Кэтрин медленно подняла бровь. — Тогда взрослая девочка будет ужинать в одиночестве, а я пойду наверх смотреть сериал и думать, в какой момент моей жизни всё свернуло в сторону воспитания упрямого байкера с суицидальными наклонностями. — Манипуляция. — Бытовая дипломатия. Алекса усмехнулась и всё-таки вытолкнула таблетку из блистера. Кэтрин отвернулась к шкафчику за салфетками, но уголок её губ едва заметно дрогнул, и почему-то от этой маленькой победы ей самой стало спокойнее. В этом доме многое всё ещё оставалось неправильным, опасным и грязно завязанным на фамилию Монтгомери, но в отсутствие Ричарда кухня начинала жить по другим законам. Здесь можно было сидеть босиком, спорить из-за таблеток, есть прямо из чужой тарелки, когда Кэтрин делала вид, что не замечает, и на несколько минут забывать, что за стенами этого дома всё давно треснуло в слишком многих местах. — Ты сегодня слишком тихая, — сказала Кэтрин, садясь напротив. — Я только что угрожала кусать людей. — Для тебя это почти медитативное состояние. Алекса подцепила вилкой кусок горячей пасты, подула и съела, хотя сначала думала, что вообще не голодна. Еда оказалась простой и хорошей: сливочный соус, курица, травы, чуть больше перца, чем нужно, как она любила. Кэтрин это знала. Разумеется, знала. Ещё одна мелочь, ещё один кусок странной бытовой карты, по которой кто-то уже умел находить её без спроса. — Я видела утром пару сообщений в университетском чате, — сказала Кэтрин спустя несколько минут. — Кажется, вчера вы с Дельгадо действительно произвели впечатление. Алекса замерла совсем ненадолго. — Прекрасно. Теперь ты тоже читаешь сводки с фронта? — Только когда в них фигурирует моя любимая катастрофа. — Любимая? — Не зазнавайся. Катастроф у меня просто немного. Алекса попыталась удержать ухмылку, но не смогла. Кэтрин заметила это и потянулась за её стаканом, чтобы долить воды, хотя тот ещё не был пуст. Движение получилось таким естественным, что в нём не было ни демонстрации, ни старания. Она просто знала, что Алекса забывает пить воду, когда злится или устает, и молча исправляла это, как поправляют сбившуюся скатерть на столе. — Она сегодня делала вид, что меня не существует, — произнесла Алекса, прежде чем успела решить, стоит ли вообще это говорить. Кэтрин не подняла на неё глаза сразу. Только поставила графин обратно и аккуратно убрала ладонь со стола. — Дельгадо? — Нет, папа римский. Конечно Дельгадо. — И тебя это задело. Алекса резко усмехнулась. — Меня это выбесило. Есть разница. — Иногда есть. — Кэт. — Что? Я не лезу тебе в голову. Просто слушаю. Вот это, пожалуй, было хуже всего. Если бы Кэтрин начала ревновать открыто, злиться, задавать вопросы или пытаться вытащить признание, Алекса могла бы защищаться привычно и легко. Но она не делала ничего из этого. Сидела напротив, ела ужин, иногда касалась ногой её стопы под столом, как будто проверяла не словами, а присутствием: здесь, рядом, никуда не исчезла. И от этой спокойной уверенности в груди опять начинало становиться тесно. — Она вела себя так, будто вчера ничего не было, — сказала Алекса, ковыряя вилкой еду. — Ни раздевалки. Ни крика. Ни всего этого пиздеца. Просто профессор Дельгадо, ледяная королева UCLA, заново установленная на заводские настройки. Кэтрин чуть улыбнулась. — Заводские настройки у неё, кажется, весьма пугающие. — Тебе бы понравилось. — Не уверена. — У вас много общего. — Например? Алекса подняла взгляд. — Вы обе считаете, что знаете, как мне жить. Кэтрин не обиделась. Только взяла бокал с водой и сделала небольшой глоток. — Нет. Я знаю, как ты обычно пытаешься умереть. Это другое. Алекса открыла рот, но возразить не смогла сразу. Вместо этого раздражённо отложила вилку и потянулась к стакану. — Ты сегодня какая-то слишком спокойная. — Я правда спокойная. — Не верю. — И правильно делаешь. Но я пытаюсь. Кэтрин сказала это без улыбки, и в этой короткой честности не было ни упрёка, ни просьбы. Только усталость взрослого человека, который слишком многое понял, но не собирался превращать понимание в оружие. Алекса опустила взгляд на тарелку и вдруг почувствовала, что голод исчез так же резко, как появился. — Ты не будешь спрашивать? — О чём? — О ней. Кэтрин медленно провела пальцем по ножке бокала. Несколько секунд на кухне слышались только тихий гул холодильника и далёкий шум улицы за закрытыми окнами. — Захочешь рассказать, расскажешь. Это прозвучало так просто, что Алекса почти разозлилась. — Серьёзно? Вот и всё? — Нет, не всё. Но я не собираюсь загонять тебя в угол только потому, что мне больно. Алекса подняла на неё взгляд слишком быстро. Кэтрин смотрела спокойно, но уже без привычной лёгкости. Не холодно, не отстранённо; наоборот, слишком открыто для разговора, в котором они обе делали вид, что не стоят посреди чего-то опасного. — Ты думаешь, я не вижу, что происходит? — спросила она тише. — Вижу. Просто не хочу превращать это в драку. — А во что хочешь? — В ужин, для начала. Алекса вдруг коротко рассмеялась, почти против воли. Кэтрин тоже улыбнулась, и напряжение между ними чуть ослабло, не исчезло, но перестало резать по коже. Она поднялась, забрала пустую форму со стола, поставила её в раковину и, проходя мимо Алексы, остановилась рядом. Её пальцы легли на затылок девушки, мягко, но без этой осторожной жалости, которую Алекса ненавидела сильнее боли. Кэтрин наклонилась и поцеловала её в губы, на этот раз медленнее, теплее, позволяя поцелую стать не способом заткнуть разговор, а обычным продолжением вечера. Алекса ответила не сразу. Сначала замерла, будто тело всё ещё ждало подвоха, потом всё-таки подняла руку и обхватила её за бедро, притягивая ближе. Кэтрин тихо выдохнула ей в губы, но не дала поцелую сразу уйти туда, куда он обычно уходил слишком легко. Отстранилась на несколько сантиметров, провела большим пальцем по её скуле рядом с бледнеющим синяком и посмотрела так, что Алекса почувствовала знакомое желание съязвить, лишь бы не оставаться в этой тишине слишком долго. — Что? — Ничего. — Опасное слово. — Тогда скажу иначе. Я рада, что ты вернулась домой. От этой фразы внутри стало слишком тесно. Не больно, не страшно, не хорошо даже; просто слишком много сразу. Алекса медленно убрала руку с её бедра и потянулась за стаканом, хотя пить уже не хотела. — Ты сегодня прямо решила добить меня нормальной семейной жизнью. — Работает? — Отвратительно. Кэтрин усмехнулась и, будто нарочно не давая ей сбежать в привычное раздражение, легко села к ней на колени, осторожно, чтобы не задеть ребро. Алекса автоматически придержала её за талию, и это движение получилось таким привычным, что она сама заметила его только спустя секунду. Кэтрин была тёплой, пахла кремом, ужином и тем парфюмом, который держался ближе к коже, чем к одежде. Её пальцы неторопливо прошлись по коротким волосам Алексы, и вся эта близость была слишком взрослой, слишком настоящей, без попытки что-то доказать или выиграть. — Завтра после пар вернёшься сразу домой? — спросила Кэтрин. Алекса прищурилась. — Это вопрос или приказ? — Предложение. У меня вечером свободно. Можем заказать еду, посмотреть что-нибудь плохое и притвориться нормальными людьми. — У нас это плохо получается. — Зато мы стараемся. — Я не стараюсь. — Конечно. Ты просто случайно пьёшь таблетки, возвращаешься домой и ужинаешь со мной на кухне. Алекса хотела огрызнуться, но вместо этого почему-то только сжала пальцы на её талии. Кэтрин ничего не сказала. Не стала улыбаться победно, не стала подлавливать её на этом движении, просто осталась сидеть рядом, давая ей возможность не отдёрнуть руку сразу. — Может, вернусь, — наконец произнесла Алекса. — Меня устроит «может». — С каких пор ты такая скромная? — С тех пор, как поняла, что с тобой иногда нельзя требовать сразу всё. Кэтрин сказала это легко, почти с улыбкой, но Алекса всё равно услышала под этой лёгкостью то, что не произносилось. Не ультиматум. Не обида. Просто спокойное знание: она останется рядом, но не будет делать вид, что ей ничего не стоит это ожидание. Алекса наклонилась и поцеловала её сама. Без резкости, без попытки вернуть контроль, без злого голода, которым вчера пыталась заткнуть собственный страх. Кэтрин ответила так же спокойно, будто именно этого и ждала, не самого поцелуя, а того, что Алекса впервые за день сделает шаг не от боли, не от злости и не назло кому-то, а просто потому, что хочет остаться в этом тепле ещё на несколько минут. За окнами давно стемнело. Где-то наверху тихо работал кондиционер, на столе остывала недоеденная паста, телефон Алексы лежал экраном вниз и уже несколько минут не вибрировал. В этом доме всё ещё было слишком много лжи, слишком много неправильных связей и слишком много теней, оставленных Ричардом, но сейчас кухня держала их отдельно от всего остального мира, и Алекса вдруг поняла, что не хочет вставать первой. Она не сказала этого вслух, конечно. Только сильнее прижала Кэтрин к себе и уткнулась лицом ей в плечо, позволяя себе несколько секунд просто дышать её запахом, пока это ещё не требовало никаких решений.