Теория саморазрушения

Благотворительный вечер UCLA начинался с шампанского, мягкого света и той дорогой разновидности фальши, которую богатые люди умели выдавать за хороший тон. В большом зале старого университетского здания пахло белыми лилиями, полированным деревом, дорогими духами и горячими закусками, которые официанты разносили на серебристых подносах, почти не задерживаясь возле студентов. У дальней стены играл струнный квартет, на экранах сменялись фотографии лабораторий, стипендиальных программ и улыбающихся выпускников, а возле фотозоны спонсоры, профессора, члены попечительского совета и приглашённые семьи делали вид, что собрались здесь исключительно ради будущего науки, а не ради полезных знакомств, налоговых вычетов и аккуратных упоминаний в университетских отчётах. Алекса ненавидела всё это уже через пять минут после входа. Ричард, напротив, чувствовал себя здесь идеально. В тёмном костюме, с той выверенной улыбкой, которую камеры любили почти так же сильно, как избиратели, он двигался по залу легко, здоровался с деканами, пожимал руки попечителям, говорил правильные слова о доступном образовании и социальной ответственности технологического бизнеса. Несколько раз он клал ладонь Алексе на плечо ровно на тот промежуток времени, который требовался фотографу, и каждый раз её кожа под тканью пиджака каменела так быстро, что потом приходилось усилием разжимать пальцы. — Улыбнись, — тихо сказал он, наклоняясь к ней у очередной группы спонсоров. Алекса послушно растянула губы. — Так лучше? — Не испытывай моё терпение. — Я вообще образец семейной гордости. Смотри, даже никого не ударила. Его пальцы на её плече сжались чуть сильнее, но лицо осталось безупречным. Человек напротив как раз рассказывал о новом фонде поддержки студентов из неблагополучных семей, и Алекса едва не рассмеялась, потому что иногда Вселенная действительно обладала отвратительным чувством юмора. Ричард поблагодарил его за вклад в будущее молодёжи, позволил сделать ещё один снимок и только потом отпустил её, будто отпускал не дочь, а временно арендованный реквизит. Она отошла к колонне, поправляя галстук. Платье Ричард пытался продавить за неделю до вечера, потом ещё утром, потом уже перед выездом, стоя в холле и глядя на неё так, будто один только её костюм был плевком в семейный герб. Алекса выдержала этот взгляд спокойно. Чёрные зауженные брюки, приталенный пиджак, белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и небрежно затянутый галстук выглядели достаточно официально, чтобы к ней нельзя было придраться открыто, и достаточно по-своему, чтобы Ричард всё равно хотел придраться. Именно поэтому она этот костюм и надела. — Ты в курсе, что выглядишь невыносимо самодовольно? — поинтересовался Диего, появляясь рядом с двумя бокалами виски. Он тоже был в костюме, хотя держался в нём так, будто в любой момент готов был сбежать из зала через окно и уехать на мотоцикле прямо в галстуке. Алекса забрала один бокал и сделала глоток, не спрашивая, откуда он взялся. — Я выгляжу охуенно. — Это тоже, к сожалению, правда. Я всё жду момент, когда тебя окончательно заебут эти показушные обнимашки с папашей и ты блеванёшь прямо на какого-нибудь спонсора. — Не порть мне вечер. Я как раз выбираю самого дорогого для этого перформанса. Диего тихо хмыкнул, но спорить не стал. Он знал, в каком состоянии она находится, и не лез туда словами. Просто стоял рядом, подливал ей виски, когда официант проходил мимо с подносом, иногда отпускал тихие комментарии о гостях, и это помогало не сорваться каждый раз, когда Ричард поворачивался в её сторону. Изабелла заметила Алексу почти сразу, хотя сначала сказала себе, что просто окинула взглядом зал. Это была ложь, причём слишком очевидная, чтобы даже пытаться удерживать её дольше нескольких секунд. Она видела студентов, выпускников, коллег, спонсоров, видела декана, который уже дважды пытался подвести к ней пожилую супружескую пару, финансировавшую одну из программ факультета, видела официантов, свет на стеклянных бокалах, камеры у фотозоны, но взгляд всё равно возвращался туда, где у колонны стояла Монтгомери в чёрном костюме, с расслабленным галстуком и бокалом виски в руке. Костюм ей шёл неприлично хорошо. Изабелла поймала себя на этой мысли так резко, что едва заметно сжала пальцы на ножке бокала. Вечернее платье, которое ещё утром казалось ей просто удачным выбором для официального мероприятия, внезапно стало слишком открытым в плечах и слишком неуместным для той внутренней обороны, которую она последние недели строила с почти военной дисциплиной. Она пришла сюда как представитель факультета, как преподаватель, как куратор группы, как взрослый человек, который прекрасно понимает границы. Она повторяла это себе, пока улыбалась декану, говорила с выпускниками и отвечала на вопросы о новой программе клинической практики. Но Монтгомери смеялась над чем-то, что сказал Кастильо, чуть запрокинув голову, и от этого у Изабеллы внутри становилось неприятно тихо. После сцены у раздевалок она держалась на расстоянии. Не вызывала Алексу после лекций, не задерживала взгляд, не отвечала на провокации ничем, кроме сухой профессиональной вежливости. Это было правильное решение. Единственно возможное. Она слишком хорошо помнила лица студентов в коридоре, тот шёпот, который потом расползся по кампусу, и собственный голос, сорвавшийся на девятнадцатилетнюю студентку так, будто вопрос был не в физкультуре, а в чём-то куда более личном. Теперь она снова контролировала себя, по крайней мере внешне, и должна была продолжать. Алекса в это время допивала второй бокал. Ричард заметил это не сразу. Его задержали у сцены, где ректор говорил о партнёрстве университета с частными фондами, и несколько минут он был занят тем, что выглядел безупречно заинтересованным. Алекса воспользовалась этим с мстительным удовольствием. Виски обжигал горло, растекался теплом по пустому желудку и немного притуплял раздражение, хотя вместе с ним уходила и та часть самоконтроля, которая обычно удерживала её от лишних слов перед камерами. — Притормози, — тихо сказал Диего, когда она потянулась за новым бокалом. — Не начинай. — Я не Кэтрин и не Дельгадо, лекцию читать не буду. Просто твой папаша смотрит сюда так, будто уже мысленно выбирает, в каком порядке будет нас хоронить. Алекса проследила за его взглядом. Ричард действительно смотрел на неё через зал, не отвлекаясь от разговора с пожилой женщиной в бриллиантах. Его улыбка оставалась мягкой и почти тёплой, но глаза уже ничего не изображали. Алекса подняла бокал чуть выше, как будто приветствовала его на расстоянии, и отпила ещё. — Алекс. — Что? Я просто поддерживаю благотворительный вечер. Алкоголь же наверняка включён в стоимость билета. Диего тихо выругался, но не забрал бокал. Он понимал границу. Мог предупредить, мог стоять рядом, мог при необходимости вытащить её из толпы, но не мог сделать за неё выбор, особенно при людях. Ричард, впрочем, тоже это понимал, и именно поэтому не двинулся к ним сразу. Он закончил разговор, сделал ещё один снимок, обменялся парой слов с деканом и только потом подошёл, спокойный, безупречно собранный, с той мягкой улыбкой, от которой у Алексы уже давно хотелось выбить кому-нибудь зубы. — Александра, — сказал он негромко. — На минуту. — Я занята благотворительностью. — Сейчас. Диего чуть повернулся к ней, и это едва заметное движение Ричард заметил тоже. — Сынок, — произнёс он с той снисходительной вежливостью, которую Алекса ненавидела особенно сильно, — я хочу поговорить с дочерью наедине. — Ваше желание явно не взаимно, — спокойно ответил Диего, но потом всё же не сдержался и добавил: — Папаша. Алекса усмехнулась, но Ричард даже не посмотрел на неё. Ни один мускул на лице этого прирождённого лицемера не дрогнул, но в голосе явно зазвенел металл. — Это семейный разговор. Слово «семейный» повисло между ними неприятно, как запах дешёвого одеколона в дорогой комнате. Диего не двинулся с места, пока Алекса сама не коснулась его локтя краем пальцев. — Всё нормально, расслабься. — Алекс. — Я сказала нормально. Пойду пообщаюсь с «любимым папой» по-семейному. Он всё ещё смотрел на неё с сомнением, но отступил. Алекса допила виски, поставила бокал на ближайший столик и пошла за отцом к боковой двери, ведущей во внутренний двор. Изабелла увидела это через зал почти случайно, во всяком случае очень хотела так думать. Ричард наклонился к Алексе слишком близко, сказал что-то, от чего её плечи стали жёсткими, а потом вывел её из зала так аккуратно, что со стороны это почти не выглядело принуждением. Почти. Изабелла поставила бокал на поднос проходившего мимо официанта и извинилась перед коллегой, не дослушав его фразу. Она не пошла сразу за ними, заставив себя выдержать несколько секунд, потому что знала: одно резкое движение, один слишком очевидный взгляд, и она снова даст людям повод обсуждать то, чего не должна была даже подпускать к реальности. Но тревога уже поднялась выше здравого смысла. Она вышла из зала через соседний коридор и направилась к стеклянной двери, ведущей во двор. Ночь снаружи была прохладной и пахла влажной травой, камнем и сигаретным дымом от тех, кто выходил сюда между тостами. Двор освещали низкие фонари вдоль дорожек; музыка из зала доходила приглушённо, как из другой жизни. Изабелла остановилась у тени арки, когда услышала голос Ричарда. — Ты хоть один вечер можешь не вести себя как дешёвка из придорожного бара? Алекса стояла к ней вполоборота. Свет падал на белую рубашку, на расстёгнутый ворот, на расслабленный галстук, и она всё ещё держалась с той вызывающей свободой, которую умела делать почти неуязвимой. Только кулаки были сжаты. — Не знала, что у тебя такой богатый опыт с дешёвками из придорожных баров. — Ты позоришь меня. — Удивительно. Я думала, с этим ты и сам прекрасно справляешься. Ричард шагнул ближе. Он не кричал. Это было страшнее. Его голос оставался низким, ровным, почти спокойным, и Изабелла вдруг поняла, как именно это могло звучать за закрытыми дверями дома, где никто не слышит и не вмешивается. — Закрой рот. — А то что? Он ударил её так быстро, что Изабелла не сразу поняла само движение, только звук. Глухой, короткий, неправильный. Голова Алексы резко дёрнулась в сторону, она отступила на шаг, упёрлась ладонью в каменный бортик клумбы и на секунду замерла. Потом медленно выпрямилась. Кровь пошла сразу, густо, ярко, потекла из разбитого носа на верхнюю губу, сорвалась вниз и упала на белую рубашку. Ещё одна капля. Потом ещё. Алекса провела языком по губе, сплюнула кровь на каменную плитку и подняла на отца глаза. — Что так слабо, старик? — сказала она хрипло, с кривой улыбкой, которая делала кровь на лице ещё страшнее. — Раньше бил сильнее. Теряешь форму. Изабелла вошла между ними прежде, чем успела решить, что делает. Она не помнила, как пересекла двор. Только почувствовала под каблуками камень, холодный воздух на открытых плечах и такую ярость, что пришлось вонзить ногти в ладонь, чтобы не вцепиться ими Ричарду в лицо. — Профессор Дельгадо, — произнёс он, слишком быстро возвращая себе светский голос. — Это семейное дело. — Нет, сенатор, — сказала Изабелла тихо. — Оно было семейным до тех пор, пока вы не начали распускать руки. — Вы неправильно поняли. — Я видела и слышала достаточно, так что оставьте при себе свои жалкие попытки оправдаться. — Моя дочь пьяна. Она спровоцировала конфликт. — И вы посчитали, что лучший способ решить конфликт — это сломать ей нос? Ричард на секунду опустил взгляд на манжету пиджака. На ткани осталось тонкое пятно крови, почти незаметное в полумраке двора, но его хватило, чтобы между ними повисла тяжёлая пауза. Алекса за спиной Изабеллы тихо выругалась сквозь зубы, явно уже понимая, во что всё это сейчас превращается. — Дельгадо, не надо. Изабелла даже не обернулась. — Вернитесь в зал, сенатор. Ричард медленно поднял глаза. — Вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне. — Имею. Поэтому говорю очень ясно. Если вы сейчас не вернётесь в зал и не продолжите улыбаться фотографам так, будто этот вечер всё ещё проходит прекрасно, завтра утром я буду говорить с прессой, с администрацией университета и с юристом. В этом порядке. Ричард выпрямился. — Не смейте больше никогда вмешиваться в дела моей семьи, иначе я вас уничтожу. — Я сама решу, что мне делать, так что оставьте свои угрозы там же, где и оправдания. Он посмотрел на Алексу. Взгляд был коротким, почти пустым, но она всё равно чуть заметно напряглась, будто тело среагировало раньше мысли. Потом Ричард поправил манжету, развернулся и пошёл обратно к залу. Через несколько секунд стеклянная дверь за ним закрылась, и приглушённая музыка снова стала единственным звуком, кроме дыхания Алексы. — Что это сейчас было? — спросила она. — Вы хоть понимаете, что он нихуя не шутит и он запросто может превратить вашу жизнь в ад. — В кабинет. — Что? — Сейчас. — Дельгадо, вы серьёзно? Хотя бы сейчас можно нормально поговорить со мной, а не командовать? — Монтгомери. В этот раз в её голосе было достаточно, чтобы Алекса не стала спорить дальше. Она всё-таки открыла рот, явно собираясь сказать что-то ещё, но кровь снова потекла по губе, и ей пришлось отвернуться, прижимая ладонь к лицу. Изабелла сняла со своих плеч тонкий шёлковый палантин и протянула ей. — Зажмите нос. — Он дорогой. — Монтгомери, если вы сейчас начнёте спорить о стоимости ткани, я действительно потеряю терпение. Алекса криво усмехнулась, но палантин взяла. Они прошли обратно не через главный зал, а боковым коридором для персонала, где пахло кофе, горячим металлом кухонных тележек и цветочной водой из ваз. Изабелла шла быстро, почти не оглядываясь, но слышала за спиной каждый шаг Алексы, каждый сбившийся вдох, каждую тихую ругань сквозь кровь и алкоголь. В кабинете было темно. Изабелла включила настольную лампу, и мягкий жёлтый свет сразу сделал комнату теснее: книги вдоль стены, закрытый ноутбук, стопка студенческих работ на краю стола, графин воды, аккуратная коробка с салфетками. Слишком обычное место для того, чтобы вводить туда кровь, виски и чужое семейное насилие. — Сядьте. Алекса опустилась в кресло напротив стола, откинув голову назад. На фоне тёмной кожи кресла её рубашка казалась почти неестественно белой там, где ещё не успела пропитаться кровью. — Вы вообще понимаете, как сильно сейчас подставились? Изабелла открыла шкафчик, достала аптечку и поставила её на стол. — Замолчите. — Ого. — Монтгомери. Алекса подняла ладони. — Всё, молчу. Почти. Изабелла намочила салфетку, подошла ближе и осторожно убрала палантин от её лица. Ткань была испорчена. Она заметила это мельком и тут же перестала думать. Под пальцами Алекса была горячей от алкоголя и адреналина, кожа вокруг носа быстро отекала, кровь всё ещё шла, но уже не так сильно. — Осторожнее, профессор. А то можно подумать, что вы искренне беспокоитесь обо мне. Изабелла не ответила. — Хотя после того, как вы чуть не расцарапали лицо сенатору, это уже и так сложно отрицать. — Вы пьяны. — Не настолько, чтобы не заметить, как вы на него смотрели. — Вы сейчас не в том положении, чтобы провоцировать меня. — А в каком я положении? — В положении человека, которому нужно сидеть спокойно и дать мне возможность спокойно остановить кровь, — сказала она наконец. Алекса ничего не ответила, только уголок её губ снова дёрнулся в этой раздражающе самодовольной ухмылке, от которой Изабелле внезапно захотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы стереть её с лица девушки. Изабелла снова приложила салфетку к её носу. Алекса зашипела сквозь зубы, но не отдёрнулась. Несколько секунд в кабинете слышалось только их дыхание, приглушённая музыка из зала где-то далеко за стенами и слабый шелест салфетки под пальцами. Изабелла стояла слишком близко. Это было необходимо для осмотра, но мысль прозвучала в голове слишком сухо, слишком искусственно, и от этого стало ещё хуже. От Алексы пахло виски, табаком, кровью и дорогим одеколоном, который теперь смешался с металлическим запахом так неправильно, что хотелось открыть окно. — Зачем вы пошли за нами? — спросила Алекса тише. Вопрос прозвучал почти спокойно, без привычного оскала. Изабелла сняла испачканную салфетку и взяла новую. — Я достаточно долго практикую как клинический психолог, и моего опыта достаточно, чтобы заметить тот факт, что вы явно шли вместе с ним в добровольно-принудительном порядке, а не по собственному желанию. Алекса смотрела на неё снизу вверх. В глазах всё ещё был алкогольный блеск, но под ним уже проступало что-то другое, слишком внимательное и опасное. — Что? — Она усмехнулась, хотя нос явно болел. — Дайте угадаю: вы безумно хотите сейчас прочитать мне лекцию о личных границах, профессиональной этике и нарушении субординации? Изабелла резко закрыла аптечку, но руку с салфеткой не убрала. — Вы не представляете, как сильно вы сейчас раздражаете. — Отлично представляю. Примерно так же сильно, как раздражали вы меня все прошлые две недели, когда игнорировали моё существование. — Алекса снова усмехнулась и добавила: — Но знаете что, если для того, чтобы вы снова начали разговаривать со мной нормально, мне придётся каждый раз получать по ебалу от отца, то я вполне готова смириться с такой ценой. Изабелла замерла. На несколько секунд музыка из зала будто ушла куда-то очень далеко. Остались только запах крови, тяжёлое дыхание Алексы и её взгляд, слишком прямой для человека, который supposedly просто шутит. — Не говорите так, — произнесла Изабелла тихо. — Почему? Это же правда. — Монтгомери. — Что? Вы исчезли. Просто взяли и сделали вид, что меня больше нет. А теперь стоите здесь и трясётесь от злости, потому что какой-то мудак разбил мне лицо. Изабелла резко отвела взгляд. Алекса заметила это сразу. — Вот. Опять. Вы даже сейчас пытаетесь спрятаться. — Я ничего не пытаюсь. — Да ладно? Алекса медленно подняла руку и накрыла её запястье пальцами. Тёплыми. Чуть дрожащими от алкоголя и адреналина. — Тогда посмотрите на меня и скажите, что вам всё равно. Изабелла почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — Не надо. — Чего именно? — Делать это. — Вы даже не знаете, что я собираюсь сделать. — Знаю. Алекса смотрела на неё ещё несколько секунд. Потом резко потянула к себе. Поцелуй вышел неровным, горячим, с привкусом крови и виски. Изабелла сначала дёрнулась назад, собираясь остановить это сразу, но Алекса уже держала её за талию, и на несколько невозможных секунд мир сузился до чужого дыхания, боли в разбитом носу, крови на губах и собственного ответа, случившегося раньше, чем разум успел вернуть контроль. Это было неправильно. Слишком резко. Слишком жадно. Слишком долго для поцелуя, которого не должно было случиться вообще. А потом Изабелла резко отстранилась. Пощёчина прозвучала сухо и коротко. Алекса застыла, повернув голову в сторону, и несколько капель крови снова упали на белую рубашку. Изабелла тяжело дышала, глядя на собственную ладонь так, будто не до конца понимала, что только что сделала. — Никогда больше так не делайте, — сказала она низким сорванным голосом. Алекса медленно повернула голову обратно. — Вы ответили. Изабелла закрыла глаза на секунду. — Выйдите. — Дельгадо… — Выйдите, Монтгомери. Сейчас. Алекса поднялась не сразу. Алкоголь, боль и удар отца наконец начали собирать с неё свою дань; она чуть качнулась, опёрлась рукой о край стола и поморщилась, но Изабелла не двинулась, потому что если бы сейчас снова коснулась её, то уже не была уверена, что сможет остановиться. Алекса, кажется, поняла это. Или просто впервые за вечер решила не добивать. Она взяла со стола окровавленный палантин, неловко усмехнулась. — Я куплю вам новый. — Уходите. Алекса кивнула, не глядя на неё, и вышла в коридор, оставив после себя запах виски, табака и крови. Изабелла осталась стоять посреди кабинета. В зале за стенами всё ещё играла музыка, кто-то смеялся, кто-то произносил тост, университет продолжал свой благотворительный вечер, будто ничего не произошло. На столе лежали испачканные салфетки, на краю кресла темнело пятно крови, а на её ладони всё ещё оставалось ощущение чужих губ.