Теория саморазрушения

Алекса не вернулась в зал. Она вышла через боковой коридор, минуя свет, музыку, чужие голоса и людей, которые продолжали пить шампанское так, будто в этом здании действительно не случилось ничего, кроме очередного благотворительного вечера с красивыми речами о будущем. Воздух снаружи оказался холоднее, чем во дворе, и сначала это даже помогло. Она шла к парковке, прижимая к лицу испорченный шёлковый палантин Дельгадо, и чувствовала, как виски, кровь и адреналин смешиваются в голове в одну мутную, злую ясность. Lamborghini стояла у дальнего края парковки, чёрная, низкая, слишком красивая для такого вечера. Алекса села за руль, бросила палантин на пассажирское сиденье и несколько секунд просто смотрела перед собой, слушая собственное дыхание. Нос болел так, будто внутри лица раскалённым гвоздём провернули кость. Щека горела уже не от удара Ричарда, а от ладони Дельгадо, и это бесило сильнее. Она завела двигатель, дождалась, пока низкий рык машины заполнит салон, и выехала с парковки, не оглянувшись на здание, где её отец наверняка уже снова улыбался фотографам, а Изабелла Дельгадо стояла в своём кабинете посреди крови, салфеток и последствий, которые больше невозможно было аккуратно сложить в папку и убрать в ящик. До ближайшей заправки она добралась быстро, хотя дорога казалась странно размытой по краям. Не настолько, чтобы потерять контроль, но достаточно, чтобы каждая встречная фара раздражала глаза. На парковке возле круглосуточного магазина пахло бензином, кофе из автомата и жареным маслом; у входа какой-то парень в худи курил и смотрел в телефон, а кассир за стеклом лениво листал журнал, даже не подняв головы, когда она прошла внутрь. В туалете свет был белый, жёсткий и беспощадный. Алекса заперла дверь, бросила окровавленный палантин на край раковины и впервые нормально посмотрела на себя в зеркало. Вид был отвратительный. Нос распух, губа разбита, белая рубашка заляпана кровью так, будто она только что вышла не с благотворительного вечера, а из драки за мусорными баками. Галстук съехал набок, пиджак помялся, волосы растрепались, и во всём этом было что-то настолько абсурдное, что она тихо рассмеялась, но смех тут же оборвался болью. — Прекрасно, Монтгомери, — сказала она своему отражению. — Просто ебаный триумф светской жизни. С носом пришлось возиться осторожно и зло. Она делала это не впервые и ненавидела сам факт, что знала, как держать голову, куда давить, когда лучше переждать тошноту и как не заорать так, чтобы кассир не вызвал полицию. Боль на секунду стала такой плотной, что перед глазами потемнело. Алекса вцепилась пальцами в край раковины, переждала, выругалась сквозь зубы и только потом включила воду. Кровь смывалась плохо. Она въелась в кожу у губы, засохла под носом, осталась тёмными пятнами на воротнике, которые уже ничем нельзя было убрать. Алекса промокнула лицо бумажными полотенцами, выбросила несколько скомканных красных комков в переполненное ведро и снова посмотрела в зеркало. Лучше не стало. Просто теперь она выглядела не как человек, которому только что разбили лицо, а как человек, который попытался это скрыть и сделал всё ещё хуже. В магазине она купила бутылку виски, пачку сигарет и жвачку, потому что кассир всё-таки начал смотреть на неё слишком внимательно. Его взгляд скользнул по костюму, по рубашке, по опухшему носу, по руке, сжимающей бутылку. — У вас всё нормально? Алекса положила деньги на стойку. — Все ахуенно, не похоже разве? Кассир моргнул и решил, что любопытство не стоит минимальной зарплаты. Пакет он отдал молча. Она вернулась в машину, открыла крышу, хотя ночь была прохладной, закурила и сделала несколько глотков прямо из горла. Виски обжёг разбитую губу и горло, но это было почти приятно: простая боль, честная, без подтекста, без женского голоса в голове, без чужих пальцев на запястье. Несколько минут Алекса сидела на парковке заправки, курила одну сигарету за другой и смотрела, как под неоновым светом на капоте машины оседает мелкая дорожная пыль. Домой ехать не хотелось. Там не было Кэтрин. Там был Ричард, даже если физически его сейчас не было рядом; он всё равно существовал в стенах, в лестницах, в холодном холле, в каждой семейной фотографии, где они все изображали людей, которые не ненавидят друг друга. Возвращаться в этот дом после того, как Дельгадо увидела слишком много, казалось почти невозможным. Алекса могла бы поехать к Диего, но он начнёт задавать правильные вопросы и смотреть на неё так, будто уже всё понял. Могла бы просто уехать куда-нибудь на трассу, но трасса требовала скорости, а скорость сегодня слишком легко могла стать не выходом, а точкой. Она снова сделала глоток и посмотрела на телефон, лежавший экраном вниз на пассажирском сиденье. В голове всё ещё слишком отчётливо всплывал кабинет Дельгадо: кровь на салфетках, её злое дыхание где-то совсем рядом, ладонь на щеке после пощёчины и это тихое «выйдите», прозвучавшее так, будто Алекса действительно могла сломать что-то, если останется ещё хоть на минуту. — Ну нет, — тихо сказала Алекса и затушила сигарету в пепельнице. — Так не пойдёт. Она завела машину. До дома Изабеллы дорога заняла меньше времени, чем должна была. Западный Лос-Анджелес к этому часу стал тише, улицы опустели, свет в окнах аккуратных двухэтажных коттеджей погас почти везде, и район выглядел так, будто люди здесь действительно умели заканчивать день, ложиться спать и не приезжать ночью к своим преподавательницам с разбитым носом, бутылкой виски и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Алекса припарковалась неподалёку от дома с небольшим внутренним двориком и высокими тёмными окнами, заглушила двигатель, потом почти сразу завела снова, потому что тишина оказалась слишком громкой. Чёрная Lamborghini растворялась в темноте почти полностью. Только слабый отблеск от уличного фонаря скользил по капоту, по лобовому стеклу и по краю открытой крыши. Алекса откинулась на сиденье, вытянула ноги, закурила и сделала ещё один глоток из бутылки. На рубашке кровь уже подсохла грубыми тёмными пятнами. Галстук она окончательно ослабила, пиджак бросила на соседнее сиденье поверх испорченного палантина. Холодный воздух цеплялся за кожу под расстёгнутым воротом, но внутри всё равно было слишком жарко. Она не знала, сколько прошло времени. Двадцать минут, час, больше. Виски в бутылке стало заметно меньше, сигарет в пачке тоже. Несколько раз мимо проезжали машины, один раз по тротуару прошла женщина с маленькой собакой и посмотрела на Lamborghini с осторожным любопытством, но Алекса даже не повернула головы. Она ждала. Злилась от того, что ждёт. Убеждала себя, что просто хочет ответов. Потом вспоминала вкус крови и чужих губ, и злость снова становилась почти удобной. Когда машина Дельгадо наконец свернула на улицу, Алекса узнала её сразу. Фары скользнули по асфальту, мягко выхватили из темноты кусты у забора, почтовые ящики, край тротуара. Изабелла остановилась у своего дома, и несколько секунд ничего не происходило. Алекса почти видела, как она смотрит в сторону чёрной машины, пытаясь убедить себя, что это не та Lamborghini, не та ночь и не та девятнадцатилетняя катастрофа, которую она выгнала из кабинета три часа назад. Алекса медленно включила фары. Белый свет ударил по улице, вырезал из темноты заднюю часть машины Дельгадо, низкий забор, аккуратный дворик и фигуру самой Изабеллы за рулём. Потом она чуть нажала на газ, и двигатель отозвался глубоким рыком, слишком громким для этого тихого района. Дверь машины Дельгадо открылась не сразу. Изабелла вышла медленно. Вечернее платье уже не выглядело таким безупречным, как в начале благотворительного вечера; на плечах не было палантина, волосы чуть выбились из укладки, лицо казалось уставшим и бледным в свете фар. Но даже сейчас она держалась прямо, как человек, который скорее сгорит изнутри, чем позволит миру заметить трещину. Алекса затянулась, выдохнула дым в сторону и подняла бутылку в едва заметном приветствии. Изабелла подошла к машине. Каблуки тихо стучали по дорожке, и с каждым шагом её лицо становилось всё менее спокойным. — Вы издеваетесь? — спросила она негромко. Алекса посмотрела на неё снизу вверх из открытого салона. — Я тоже рада вас видеть. — Что вы здесь делаете? — Сижу. Курю. Размышляю о личных границах, профессиональной этике и других ваших любимых сексуальных практиках. Изабелла прикрыла глаза на секунду, будто считала до десяти. — Вы пьяны. — Ммм, поразительная наблюдательность. — Вы приехали сюда за рулём в таком состоянии? — Так я и не отрицаю, что я мастер принимать хуевые решения. Это вы любите контролировать ситуацию, профессор, а я импровизацию. Но в порядке исключения я даже могу вам позволить заняться любимым делом — контролировать и приказывать. — Выйдите из машины. — Во-о-от. А теперь уже узнаю любимый командный тон. — девушка ухмыльнулась. — Могу хотя бы поинтересоваться, зачем? — Потому что звук двигателя вашей машины способен перебудить всех соседей. — Ах ну да, конечно же дело в соседях. В университете итак уже предлагают нам помощь семейного психотерапевта, а тут еще и соседи могут начать сплетничать. Как неудобно. — Монтгомери, тебе отец остатки мозгов выбил вместе с носом или тебе в виски подмешали что-то для храбрости? Алекса медленно улыбнулась, хотя нос от этого неприятно заныл. — Слабоумие и отвага — мой девиз по жизни, странно, что вы этого еще не поняли. Изабелла посмотрела на неё так, будто действительно пожалела, что не оставила её в университетском кабинете под замком до утра. — Выходите. — А если не выйду? — Я вызову полицию. Уверенна, что им будет интересно узнать, почему студентка UCLA и дочь сенатора разъезжает ночью пьяной за рулем автомобиля. — Ну нет, давайте обойдется без полиции. У меня сегодня и так богатая программа общения с представителями власти. Мне хватило, спасибо. Добавки в виде «мордой о капот» не надо. — Монтгомери. Это прозвучало тихо, но достаточно жёстко, чтобы Алекса всё-таки затушила сигарету и открыла дверцу. Встала она почти ровно, только на секунду задержалась ладонью на краю машины, потому что виски, усталость и боль наконец начали догонять тело. Изабелла заметила, конечно. Она вообще замечала слишком много, особенно когда делала вид, что не смотрит. — Довольны? — спросила Алекса. — Нет. — Непростой сегодня вечер, да? — Для вас он сейчас станет ещё сложнее, если вы не закроете машину и не пойдёте в дом. Алекса подняла бровь. — Ого, так настойчиво меня еще никто не приглашал к себе в гости. — А я и не приглашала. Просто не хочу, чтобы вы устроили скандал на весь квартал. — Ммм, согласна, дома скандалить удобнее. Без посторонних глаз. Это даже немного романтично, не находите? — У вас весьма странные понятия о романтике. Изабелла развернулась к дому, и Алекса пошла за ней, не сразу, с бутылкой в руке и кривой усмешкой на разбитых губах. На крыльце Дельгадо остановилась, обернулась и протянула руку. — Бутылку. — Нет. — Монтгомери. — Я к ней эмоционально привязалась. — Мне сейчас совершенно неинтересны ваши отношения с алкоголем. Алекса несколько секунд смотрела на неё, потом всё-таки вложила бутылку ей в руку. Изабелла забрала её без торжества, открыла дверь и впустила Алексу внутрь. Дом встретил тишиной, тёплым светом и запахом дерева, кофе и дорогого парфюма, который за последние недели успел стать для Алексы чем-то раздражающе узнаваемым. Здесь всё снова выглядело слишком нормальным: книги на полках, чистые поверхности, аккуратно оставленная на столике почта, мягкий свет в гостиной, тёмные окна, за которыми осталась улица, Lamborghini и весь внешний мир. После заправки, крови, виски и ярости это место казалось почти издевательством. Изабелла закрыла дверь и поставила бутылку на тумбу так далеко от Алексы, как позволяла прихожая. — Снимите обувь. Алекса медленно повернула к ней голову. — Вы серьёзно? — Абсолютно. — Бля, я приехала к вам, чтобы выяснить, какого хрена вы сначала целуете меня, потом бьёте, потом выгоняете, а вы докапываетесь до обуви? — Вы приехали ко мне посреди ночи, от вас несет сигаретами и алкоголем на полквартала. Я начинаю с того, что ещё способна контролировать. Алекса тихо рассмеялась, но обувь всё-таки сняла. Пиджак она оставила в машине, и теперь в прихожей стояла в испачканной белой рубашке, расстёгнутой у горла, с ослабленным галстуком и лицом человека, который уже слишком далеко зашёл, чтобы делать вид, будто пришёл случайно. Изабелла смотрела на неё несколько секунд, потом отвернулась первой. — На кухню. — Эй, вы уже начинаете злоупотреблять властью. — Я так не думаю. — А нормально попросить? — Нет. — Почему? — Потому что, если я сейчас начну говорить с вами нормально, вы снова решите, что можете позволить себе больше. Алекса замерла всего на мгновение. Потом пошла следом, медленно, почти лениво, хотя после этой фразы почему-то стало труднее сохранять на лице привычную ухмылку. На кухне было темнее, чем в прошлый раз. Изабелла включила свет над рабочей поверхностью, достала стакан, налила воды и поставила перед Алексой. — Пейте. — Я сейчас не в том настроении, чтобы пить хоть что-то, в чем меньше 40 градусов. — Меня это не волнует. Пейте воду. Алекса взяла стакан, но пить не стала. Несколько секунд она вертела его в пальцах, глядя, как свет ломается в воде. Изабелла стояла напротив, всё ещё в вечернем платье, с уставшим лицом и голыми плечами, на которых после ночного воздуха чуть заметно проступили мурашки. Она выглядела слишком живой без своей университетской брони, и от этого почему-то становилось только труднее смотреть на неё спокойно. — Почему вы ответили на поцелуй? Изабелла медленно поставила бутылку виски в шкафчик и закрыла дверцу. — Вы были пьяны. Вам показалось. — Показалось?! Ты совсем меня за дуру держишь? — девушка зло прищурилась, даже не заметив, что впервые позволила себе обратиться к Изабелле на «ты». — Вы забываетесь… — Ну уж нет! — резко прервала ее Алекса, не дав закончить фразу. — Ты всё время так делаешь. Прячешься за словами. За тоном. За этим твоим «Монтгомери». За профессором Дельгадо, которая всё контролирует и никогда не делает ничего неправильного. За тупыми отмазками. Что угодно, лишь бы не признавать то, что произошло. Изабелла посмотрела на неё внимательно. Без холода, но с такой усталой злостью, что Алекса на секунду сжала пальцы на краю стола. — Правда? Потому что выглядит всё именно так. Особенно когда вы снова нарушаете допустимую дистанцию. — Бля, да прекрати ты уже прятаться за формальностями и правилами. Ты ответила на поцелуй, потом отвесила мне пощечину и выставила меня из кабинета! Именно поэтому я здесь! — Что вы хотите от меня услышать? Я не должна была этого делать, я итак это знаю. — Но ты ответила. — И это ничего не меняет. Алекса коротко рассмеялась, и смех получился злым, почти хриплым. — Конечно меняет. Ты просто не хочешь это признавать. — А вы хотите, чтобы я признала что? Что это опасно? Неправильно? Что вы моя студентка, вам девятнадцать, вы пьяны, травмированы и сейчас используете меня как очередной способ доказать себе, что можете контролировать хоть что-то? — Да пошла ты. — Вот теперь это уже похоже на вас. — Ты нихуя обо мне не знаешь. — Я знаю достаточно, чтобы понимать, что сейчас вами управляют злость, алкоголь и страх. — А тобой что управляет? Вопрос повис между ними резко и опасно. Изабелла не ответила сразу. Она стояла у раковины в вечернем платье, с идеально выстроенным домом за спиной, с бутылкой виски в шкафчике и девятнадцатилетней катастрофой на своей кухне, и впервые за этот длинный вечер выглядела не холодной, не строгой, не профессиональной, а просто очень уставшей женщиной, которая слишком долго удерживала дверь закрытой, а теперь обнаружила, что замок уже сломан. — Здравый смысл, — сказала она наконец. Алекса медленно улыбнулась разбитой губой. — Плохой из тебя лжец, профессор. Изабелла подошла ближе сама. Не резко, не как в кабинете, где всё случилось на адреналине и крови, а спокойно, почти страшно в этой своей собранности. Она забрала у Алексы салфетку, посмотрела на нос, на губу, на пятна крови на воротнике, и тихо выдохнула. — Вам нужно домой. — Нет. — Это не вопрос. — Да я лучше в машине посплю, чем поеду к этому мудаку, который опять закатит истерику по поводу моего эпичного возвращения посреди ночи. — Хорошо, тогда останетесь здесь, но будете спать в гостевой комнате. На диване. Дверь в мою спальню будет закрыта. Алекса прищурилась. — Вы серьёзно думаете, что дверь меня остановит? Изабелла подняла взгляд. — Нет. Я думаю, что если в вас осталось хоть немного уважения ко мне, вы не заставите меня сегодня защищаться ещё и от вас. Алекса перестала улыбаться почти сразу. Не резко, не драматично; просто уголок губ опустился, пальцы сжались на салфетке, и в лице впервые за ночь появилась усталость, которую она уже не смогла прикрыть дерзостью достаточно быстро. — Я не… — начала она и замолчала. Изабелла не помогла ей закончить. Только стояла рядом и ждала. — Я не собиралась делать вам хуже, — всё-таки сказала Алекса, глядя куда-то в сторону. — Я знаю. — Да ни хрена вы не знаете. — Возможно. Это короткое согласие почему-то выбило из Алексы остатки злости сильнее, чем любой спор. Она отвернулась первой, прошла к столу, взяла стакан и допила воду до конца. Руки у неё дрожали совсем немного, почти незаметно, но Изабелла всё равно видела. — Кастильо знает, где вы? — спросила она. — Нет. — Кэтрин? Алекса медленно поставила стакан. — Она в Нью-Йорке. — Это не ответ. — Нет. Не знает. Изабелла закрыла глаза на секунду, но ничего не сказала о безответственности, риске или том, что Алекса приехала ночью к дому преподавательницы, не предупредив ни одного человека, способного забрать её отсюда. Может быть, просто устала. Может быть, поняла, что ещё одна лекция сейчас не удержит, а сломает. — Напишите Кастильо, что вы в безопасности. — Он начнёт задавать вопросы. — Напишите без подробностей. Алекса достала телефон, поморщилась от яркости экрана и быстро набрала сообщение. Изабелла не смотрела, что именно она пишет, хотя очень хотела проверить. Через несколько секунд телефон завибрировал в ответ, и Алекса фыркнула. — Он прислал мне десять вопросительных знаков и угрозу приехать. — Ответьте, что не нужно. — Вы теперь и мою переписку контролируете? — Я пытаюсь не допустить появления ещё одного человека у моего дома в три часа ночи. — Справедливо. Она отправила второе сообщение и бросила телефон на стол. Потом внезапно выглядела так, будто не знает, куда деть руки, себя, ночь, всё это тело в испачканной рубашке, которое ещё недавно казалось оружием, а теперь начинало платить за каждую минуту напряжения. Изабелла достала из шкафа чистое полотенце. — Вы знаете, где находится ванная и гостевая комната. Я дам вам футболку и спортивные штаны. Алекса посмотрела на нее с задумчивой улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. — Мне кажется, что пора бы уже мне привезти сюда свои вещи, а то так скоро я разорю ваш гардероб. — Еще чего не хватало. — Изабелла даже опешила от такой наглости. — Поднимайтесь наверх. Живо. — А вы в постели такая же властная? Полотенце, которое Дельгадо достала из шкафа, внезапно весьма метко полетело в Алексу. Девушка, не ожидавшая такого, успела схватить его в последний момент. — Вам этого не суждено узнать. И хватит испытывать мое терпение. Алекса подняла руки в знак капитуляции и направилась к лестнице. На третьей ступеньке остановилась, обернулась и посмотрела на Изабеллу уже без прежней ухмылки. — Если хотите, я могу уехать. Сниму номер в отеле, это не проблема. Изабелла держала руку на перилах, хотя сама ещё не начала подниматься. — Я хочу, чтобы вы сегодня больше никуда не ехали. — Это не одно и то же. — Сегодня этого достаточно. Алекса кивнула, будто приняла не ответ, а отсрочку. Потом поднялась дальше, медленно, с полотенцем в руке и тёмными пятнами крови на белой рубашке. Изабелла осталась внизу ещё на несколько секунд. В кухне пахло виски, табаком и железом, на столе стоял пустой стакан, за окном тихо чернела улица, где у её дома всё ещё была припаркована Lamborghini. Она убрала бутылку виски глубже в шкаф, вымыла руки и только после этого заметила, что вода снова окрашивается чуть розовым, хотя крови на пальцах почти не осталось. Тогда она закрыла кран, взяла со спинки стула телефон и написала короткое сообщение коллеге, что завтра отменит утреннюю консультацию по личным обстоятельствам. Наверху включилась вода. Изабелла подняла голову на этот звук и долго стояла неподвижно, пока дом, обычно такой тихий и управляемый, впервые за долгое время не перестал принадлежать только ей.