Теория саморазрушения

В понедельник кампус выглядел слишком обычным для того, чтобы Алекса могла воспринимать его всерьёз. После субботнего утра у Дельгадо это раздражало почти физически: студенты шли к корпусам с бумажными стаканами кофе, кто-то смеялся у парковки, кто-то ругался в телефон, на траве возле дорожки сидели двое первокурсников с ноутбуком на коленях, и весь университет жил так, будто за последние несколько дней ничего особенного не произошло. Алекса заглушила байк и ещё несколько секунд сидела неподвижно, опираясь ладонями о руль. После скорости утренний воздух казался холоднее. Волосы растрепало ветром ещё по дороге через кампус, и теперь несколько тёмных прядей лезли в лицо. На парковке хлопали двери машин, где-то у дальнего корпуса слишком громко заревел ещё один мотоцикл. Она закинула рюкзак на плечо и направилась к корпусу психологии. Нос всё ещё неприятно ныл, особенно когда приходилось глубоко вдыхать холодный воздух. Отёк уже немного спал по сравнению с субботой, но верхняя губа всё ещё выглядела разбитой, а переносицу тянуло каждый раз, когда Алекса морщилась или усмехалась сильнее обычного. Объяснять кому-либо, откуда это взялось, она всё равно не собиралась. Возле входа в корпус Мэдисон уже сидела на своём привычном парапете с кофе и телефоном, и, увидев Алексу, улыбнулась ей. — Как прошёл уикенд? Алекса остановилась на секунду. — На удивление, весьма неплохо. А у тебя? — У меня? — удивлённо переспросила Мэдисон, разглядывая её поверх стаканчика. — С каких пор ты интересуешься кем-то, кроме себя? — Эй, это даже обидно. Я не настолько эгоистична, как тебе кажется. — Алекса фыркнула и театрально прижала ладонь к груди. — Ну ну, — протянула Мэдисон. — И ты даже не послала меня нахуй и не нахамила. С тобой определённо что-то не так. — Это называется хорошее настроение. Прикинь, я тоже знаю, что это такое. Алекса слегка приспустила очки и подмигнула одногруппнице, потом пошла дальше, больше не задерживаясь. Мэдисон посмотрела ей вслед уже без улыбки, потому что нормальная Алекса обязательно бросила бы ещё что-нибудь мерзкое через плечо, а эта просто ушла в корпус, будто действительно пришла на лекцию, а не на очередной раунд войны с профессором Дельгадо. Аудитория уже наполнялась, когда Алекса вошла внутрь. Разговоры привычно гудели под потолком, кто-то спорил о дедлайнах, кто-то листал конспекты, в дальнем ряду смеялись слишком громко. Обычно её появление добавляло в этот шум отдельную ноту: поворот голов, смешки, ожидание очередной реплики, которую потом можно будет пересказывать половине кампуса. Сегодня она прошла к своему месту, достала из рюкзака ноутбук и тетрадь и спокойно села, не обращая ни на кого внимания. Через пару минут несколько человек начали оглядываться уже не на неё, а друг на друга. — Монтгомери, тебя подменили? — тихо спросила Мэдисон, плюхнувшись на соседнее место. — Тебе что-то не нравится? — Да нет, я просто в ахуе и только. Алекса только усмехнулась и открыла ноутбук. Дверь аудитории открылась за минуту до звонка. Изабелла вошла без задержки, с папкой в одной руке и ноутбуком в другой. На ней был тёмный костюм, волосы лежали идеально, лицо оставалось спокойным, и со стороны она выглядела почти так же, как всегда. Почти, потому что Алекса теперь знала, как она выглядит утром на кухне, босая, с растрёпанными волосами и пальцами в её волосах, а это знание уже нельзя было отложить в сторону только потому, что Дельгадо снова надела строгий пиджак. Изабелла положила папку на стол, подключила ноутбук к проектору и подняла взгляд на аудиторию. На Алексe она не задержалась. Только скользнула по рядам тем же ровным взглядом, которым обычно отсекала лишний шум, но пальцы на крышке ноутбука на секунду сжались чуть сильнее. — Сегодня мы говорим о защитных механизмах, — сказала Изабелла, открывая презентацию. — Меня интересует не бытовое употребление этого термина, а клиническое понимание: способы, которыми психика снижает тревогу, когда человеку трудно выдерживать внутренний конфликт. Мэдисон медленно повернула голову к Алексе. Алекса посмотрела в экран ноутбука и начала записывать. Первые десять минут Изабелла держалась почти безупречно. Она говорила о вытеснении, отрицании, рационализации и проекции так, как говорила всегда: точно, структурно, без лишней мягкости. Студенты постепенно перестали ерзать, кто-то включил диктофон, кто-то открыл учебник. Но чем дальше шла лекция, тем заметнее становились мелкие сбои в её привычной собранности. Она слишком резко перелистнула слайд и тут же вернулась назад, потому что пропустила пример. Один раз замолчала на середине фразы, глядя не в аудиторию, а в пустое место над вторым рядом, и продолжила только после короткого вдоха. Когда студент с задних мест уронил бутылку, она отреагировала быстрее и жёстче, чем требовалось, так что парень выпрямился, будто его застали за чем-то преступным. Алекса сидела спокойно. Она слушала. Записывала. Иногда поднимала взгляд на слайд. Не усмехалась, не перебивала, не бросала реплик, которые раньше сами просились на язык, особенно когда Дельгадо произнесла: — Рационализация часто помогает человеку сохранить приемлемый образ себя, не сталкиваясь напрямую с мотивами собственных поступков. В обычный день Алекса обязательно сказала бы что-нибудь про профессиональный опыт профессора в этом вопросе. Сейчас она только дописала фразу в тетради и поставила точку. Изабелла заметила это и сбилась с ритма на долю секунды. Этого хватило. В третьем ряду кто-то поднял брови. Мэдисон перестала делать вид, что конспектирует, и внимательно посмотрела сначала на Дельгадо, потом на Алексу. В аудитории не произошло ничего явного, но воздух стал другим: студенты чувствовали нарушение привычной схемы даже без понимания, где именно оно случилось. — Мисс Монтгомери, — сказала Изабелла после очередного слайда. Алекса подняла глаза. — Да, профессор? В голосе не было ни вызова, ни насмешки. Просто ответ студентки, которую спросили на лекции. Изабелла выдержала паузу чуть дольше, чем следовало. — Как бы вы отличили рационализацию от сознательного объяснения собственного поступка? Алекса закрыла ручку колпачком, отложила её рядом с тетрадью и ответила не сразу, будто действительно выбирала точную формулировку, а не повод ударить больнее. — Думаю, разница в том, какую функцию выполняет объяснение. Если человек пытается понять, почему он что-то сделал, это может быть анализом. А если объяснение нужно только для того, чтобы не признавать настоящую причину, это уже защита. Рационализация не обязательно звучит как ложь. Иногда она выглядит очень убедительно, особенно для самого человека. В аудитории стало тише. Изабелла смотрела на неё несколько секунд, потом коротко кивнула. — Верно. Она повернулась к доске и продолжила лекцию, но рука, которой она взяла маркер, двигалась резче обычного. Чёрная крышка упала на пол. Изабелла наклонилась за ней, подняла, положила на стол и несколько секунд не могла открыть маркер, потому что держала его не той стороной. С задних рядов донёсся едва слышный смешок, тут же подавленный. Алекса опустила взгляд в тетрадь. За выходные Изабелла успела придумать слишком много разумных объяснений. Что нужно остановиться. Что субботнее утро ничего не меняет. Что Алекса слишком молода, слишком травмирована и слишком привыкла добиваться желаемого любой ценой. Что для неё этот поцелуй мог быть не признанием, а доказательством победы. Преследование, сопротивление, срыв, ответ. Охота закончилась. Цель дрогнула. Интерес можно потерять. Эта мысль раздражала сильнее, чем должна была. — Профессор? — позвал кто-то из первого ряда. Изабелла моргнула. — Повторите вопрос. Девушка с первого ряда смутилась и повторила. Изабелла ответила слишком подробно, почти жёстко, словно исправляла не студентку, а саму себя. Потом посмотрела на часы и поняла, что до конца пары осталось пятнадцать минут, хотя ощущение было такое, будто она провела в этой аудитории весь день. Алекса больше не вмешивалась. Один раз Мэдисон что-то шепнула ей, но та только покачала головой, не отвлекаясь от записи. Это выглядело настолько неестественно, что к концу лекции уже даже самые равнодушные студенты заметили: с Монтгомери что-то случилось. Звонок прозвенел резко и почти спасительно. Обычно после пары часть студентов оставалась с вопросами, кто-то подходил к столу, кто-то пытался поймать Дельгадо у выхода. Сегодня первые ряды опустели быстро. Может быть, из-за её тона. Может быть, потому что все почувствовали: лучше не становиться лишним свидетелем чего-то, чему ещё не нашли названия. Мэдисон ушла не сразу, задержавшись рядом с Алексой. — Я не знаю, что с тобой произошло, но это пугает сильнее, чем когда ты угрожаешь людям. — Тогда радуйся, что я развиваюсь как личность. — Ненавижу, когда ты говоришь спокойным голосом. Это ненормально. — Обратись к специалисту. Мэдисон посмотрела на неё, потом на Дельгадо, которая делала вид, что занята ноутбуком, хотя экран уже давно погас. — Кажется, специалист сегодня сам нуждается в специалисте. Алекса медленно повернула к ней голову. — Мэдисон. — Всё, ухожу. Она подняла руки и действительно ушла, но у двери всё равно оглянулась ещё раз. Алекса не сразу встала. Дождалась, пока последние студенты на первых рядах соберут вещи и выйдут, пока в аудитории останется только пара человек ближе к задним местам. Они спорили о задании и не смотрели к кафедре. Только тогда она достала из рюкзака бумажный пакет, подошла к столу Дельгадо и положила его рядом с папкой. Изабелла опустила взгляд на пакет. — Что это? Алекса говорила тихо, чтобы её не услышали за спиной. — Ваши вещи. Футболка, штаны. И новый палантин вместо того, который я угробила. Изабелла не потянулась к пакету сразу. — В этом не было необходимости. — Может быть, но я привыкла держать своё слово. — Монтгомери. — Я не собираюсь спорить. — Алекса посмотрела на неё через тёмные стёкла очков, потом сняла их и убрала в карман куртки. — Спасибо, что не выставили меня ночью на улицу. Изабелла резко подняла на неё взгляд. — Не стоит. — И всё же спасибо. С задних рядов донёсся смех, чужой и случайный. Алекса чуть повернула голову, проверяя, смотрит ли кто-нибудь, потом снова взглянула на Дельгадо. На этот раз в её лице не было ни ухмылки, ни вызова. — До следующей пары, профессор. Она ушла прежде, чем Изабелла успела ответить. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Изабелла осталась стоять у стола, глядя на бумажный пакет рядом с папкой и ноутбуком. Через тонкую ручку был виден край светлой ткани. Палантин наверняка стоил слишком дорого для простой замены испорченной вещи. В аудитории всё ещё пахло кофе, маркером и чужими духами. За дверью шумел коридор, начиналась следующая перемена, кто-то смеялся, кто-то бежал по лестнице, кто-то обсуждал задания. На экране ноутбука всё ещё был открыт последний слайд про защитные механизмы. Изабелла посмотрела на него и закрыла крышку ноутбука