Теория саморазрушения

Дом после ухода Дельгадо не стал тише. Наоборот. Тишина теперь ощущалась слишком плотной, будто вместе с закрывшейся дверью внутри что-то окончательно сдвинулось со своего места и никак не могло встать обратно. За окнами всё ещё шумел ночной Лос-Анджелес, где-то далеко проехала машина, в бассейне за стеклянной стеной тихо плеснулась вода от ветра, но внутри кухни каждый звук почему-то цеплялся о нервы слишком остро. Кэтрин стояла у кухонного острова, медленно вращая бокал в пальцах. Вино оставляло тёмные следы на стекле, свет ламп ложился на её открытые плечи, на тонкую цепочку у ключиц, на усталость, которую она почти идеально прятала под привычным спокойствием. Алекса сидела напротив, сгорбившись сильнее обычного, упираясь локтями в колени и глядя куда угодно, только не на неё. Виски в стакане давно перестал помогать. Кэтрин не торопила её. И именно это убивало сильнее всего. Если бы она начала кричать, обвинять её или хотя бы просто злиться открыто, всё было бы проще. С этим Алекса умела жить. Но этот спокойный голос, эта невозможная мягкость и честность разговора пугали её куда сильнее любого скандала. Она провела ладонью по лицу и тихо выругалась себе под нос. — Это такой пиздец… — Да. Простое спокойное согласие прозвучало почти хуже любой ссоры. Несколько секунд они молчали. Алекса слышала, как тикают часы где-то в глубине дома, как гудит холодильник, как лёд медленно тает в её стакане. Нормальные бытовые звуки. Их дом. Их кухня. И от этого внутри начинало болезненно скручивать ещё сильнее, потому что совсем недавно здесь стояла Дельгадо, прижимала её к этой самой стойке, целовала так, будто тоже давно перестала понимать, где заканчивается здравый смысл. Кэтрин поставила бокал на столешницу и наконец заговорила: — Ты ведь понимаешь, что я не могу больше делать вид, что ничего не замечаю? Алекса коротко зажмурилась и уставилась в стакан. Если бы Кэтрин начала кричать, обвинять её или хотя бы просто злиться открыто, всё было бы проще. Но этот спокойный разговор, эта невозможная мягкость и честность пугали её куда сильнее любого скандала. Она медленно выдохнула. — Я не хотела, чтобы всё вот так… — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Алекса нервно усмехнулась, качнув головой. — Потому что я сама уже нихуя не понимаю, Кэт. Последнее прозвучало почти беспомощно, и это было настолько не похоже на неё, что Кэтрин почувствовала, как внутри болезненно сжимается сердце. Обычно Алекса дралась даже с собственными чувствами. Сейчас она выглядела человеком, который слишком долго держал всё внутри и наконец перестал понимать, как это удерживать дальше. Кэтрин медленно подошла ближе и остановилась рядом, не вторгаясь в пространство резко, не заставляя смотреть на себя. Просто оставаясь рядом. — Посмотри на меня, — сказала она тихо. Алекса подчинилась не сразу. Несколько секунд просто сидела, сжимая стакан так сильно, будто стекло могло удержать её от окончательного развала. Потом всё-таки подняла голову. И от того, что она увидела на лице Кэтрин, внутри стало совсем плохо. Было бы проще столкнуться со злостью, с криком, даже с холодом. Но Кэтрин смотрела на неё с этой невозможной спокойной болью человека, который любит слишком сильно, чтобы устраивать сцены, и прекрасно понимает происходящее без единого объяснения. Уголок губ Кэтрин дрогнул слишком грустно для улыбки. Она опустилась на соседний стул и теперь сидела совсем рядом, касаясь коленом её ноги. — А чего ты ждала? Истерики? Криков? Слез? Пощечины? Нет, Алекс, я так не могу. У Алексы перехватило дыхание так резко, будто её действительно ударили под рёбра. Она привыкла к чему угодно: к насилию, контролю, злости, попыткам сломать её под себя или удержать силой. Но Кэтрин не делала ничего из этого. Не требовала оправданий, не пыталась давить, не превращала разговор в наказание, и от этого чувство вины становилось почти невыносимым. Алекса уткнулась взглядом в собственные руки, внезапно понимая, что выдержать спокойную любовь этой женщины сейчас гораздо тяжелее, чем любой скандал. — Да лучше бы ты действительно устроила мне скандал или влепила пощечину, потому что я этого заслуживаю. Я один большой кусок говна, и я понимаю, что причинила тебе боль, но я этого не хотела, правда. — Я знаю, что не хотела. Но сделала. Она говорила спокойно, без давления, просто подтверждала факт, который известен им обеим, но от этого становилось ещё тяжелее. Алекса тихо выругалась и резко отставила стакан, будто виски внезапно начал горчить. — Я не понимаю, что со мной происходит, Кэт. Серьёзно. Я пытаюсь это остановить, потом она смотрит на меня вот так, говорит что-нибудь, подходит слишком близко, и у меня будто мозги нахуй отключаются. А потом я возвращаюсь домой к тебе и понимаю, что тоже люблю тебя. Не “тоже”, блять… — она раздражённо потерла лицо ладонью. — Не так. Я просто… люблю тебя. Очень. И от этого всё становится ещё хуже. Кэтрин смотрела на неё долго. Не как на человека, который её предал. Скорее как на кого-то, кто сам стоит посреди собственного эмоционального пожара и не понимает, куда бежать. — Ты влюбилась в неё, — сказала она наконец. Алекса закрыла глаза и медленно выдохнула через нос, будто после этих слов внутри действительно что-то необратимо сдвинулось с места. До этого всё ещё можно было прятать за раздражением, недосказанностью и попытками не называть вещи своими именами, но теперь Кэтрин произнесла это вслух, и отступать стало некуда. Она не ответила сразу. Несколько секунд только тяжело дышала, пытаясь собрать мысли в хоть что-то понятное. — Да, — выдохнула наконец. — Похоже, что да. Сказать это оказалось страшнее, чем она ожидала. Кэтрин отвела взгляд к окну, где в стекле отражалась кухня, свет, они обе рядом. Когда она снова посмотрела на Алексу, глаза у неё были влажными, но голос остался ровным. — И ты любишь меня. Это был не вопрос. Алекса подняла на неё взгляд так резко, будто сама мысль о сомнении в этом причиняла физическую боль. — Господи, конечно люблю. Кэт, я… Голос предательски сел. Она никогда раньше не говорила этого вслух. Ни одному человеку. Даже сейчас слова застревали где-то в груди, непривычные и слишком настоящие. Кэтрин осторожно коснулась её руки, переплетая пальцы. — Я знаю. Алекса резко наклонилась вперёд, уткнувшись лбом Кэтрин в плечо, будто держаться прямо внезапно стало слишком тяжело. Она судорожно выдохнула, чувствуя ладонь в своих волосах, спокойные медленные движения пальцев по затылку, и от этой невозможной мягкости внутри начинало болеть ещё сильнее. — Я такая ебанутая, — глухо пробормотала она. Кэтрин тихо вздохнула. — Нет, Алекс. Ты просто человек. Несколько минут они сидели молча. Кэтрин продолжала гладить её по волосам, иногда касалась шеи, плеча, спины, и в этих прикосновениях не было ни попытки удержать, ни желания немедленно всё исправить. Только любовь. Очень упрямая, очень взрослая любовь человека, который сейчас сам едва держится. Потом Кэтрин заговорила снова: — Ты должна разобраться в себе и своих чувствах. И если ты решишь в конечном итоге, что хочешь быть с ней и видишь своё будущее с ней, то я… отпущу тебя. Алекса резко подняла голову. — Не говори так. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы ты меня отпускала. Кэтрин грустно улыбнулась и убрала прядь волос с её лица. — Но я не хочу держать тебя рядом только потому, что ты боишься сделать кому-то больно. Алекса смотрела на неё так, будто этот разговор одновременно разрывал её на части и заставлял любить Кэтрин ещё сильнее. — Я ненавижу всё это. И себя тоже, потому что только я виновата в том, что происходит. Кэтрин молча слушала её, не перебивая. — И я не хочу тебя терять. Потому что люблю тебя. Последние слова прозвучали тихо, почти надломленно, и Кэтрин прикрыла глаза всего на секунду, будто ей физически больно было слышать это именно сейчас. Потом она медленно провела большим пальцем по скуле Алексы. — Тогда не убегай от правды, Алекс. Ни от своей. Ни от моей. Тишина снова растеклась по кухне. Но теперь она уже не давила так невыносимо. Скорее устало оседала вокруг них после слишком тяжёлого разговора. Кэтрин поднялась первой и протянула ей руку. — Пойдем спать. Голос звучал тихо и устало. Без холода. Без попытки оттолкнуть её от себя после всего, что произошло этим вечером. Алекса несколько секунд смотрела на её ладонь, потом всё-таки взяла её, чувствуя, как внутри снова болезненно сжимается что-то слишком живое для человека, привыкшего всё разрушать раньше, чем это смогут сделать за него. И именно в этот момент она вдруг с пугающей ясностью поняла, насколько сильно боится потерять Кэтрин.