Теория саморазрушения

Утро у Изабеллы оказалось хуже ночи. Алекса проснулась раньше неё, ещё до того, как свет окончательно просочился через шторы и разложил спальню на спокойные, слишком честные пятна: край простыни у бедра, тонкую линию ключицы Дельгадо, её волосы на подушке и смятый плед у ног. Несколько секунд она лежала неподвижно, почти не дыша, и слушала ровное дыхание женщины рядом. Ночью всё казалось проще, потому что тело не оставляло места мыслям. Ночью были руки, губы, злость, желание, слишком долго удерживаемое напряжение, которое наконец прорвало все плотины сразу. Утром же вернулись вещи, которым было плевать на её желание ничего не понимать: Кэтрин, кухня, спокойный голос, “разберись в себе”, и мерзкое ясное знание, что разобраться не получилось. Она только окончательно всё усложнила. Изабелла спала рядом, повернувшись к ней боком, с расслабленным лицом, почти непривычным после всей её собранности. Алекса посмотрела на неё и почувствовала не облегчение, не нежность даже, а тяжёлый испуг, потому что рядом с этой женщиной тоже было хорошо. Не правильно, не безопасно, не просто, но хорошо так, что от этого начинало тошнить. Она осторожно убрала чужую руку со своего живота, задержалась на секунду, когда пальцы Дельгадо во сне чуть дрогнули, и медленно выбралась из постели. Каждое движение казалось слишком громким. Пол под босыми ногами был прохладным, воздух в спальне пах сексом, духами Изабеллы и утренней тишиной, в которой невозможно было спрятаться за сарказмом. Вещи она собрала почти вслепую: кожанка и ботинки остались в коридоре, телефон лежал на консоли у входа, разряженный почти до красной полосы. На экране, когда она нажала боковую кнопку, вспыхнули пропущенные звонки: Кэтрин, Диего, снова Кэтрин. Несколько сообщений висели непрочитанными, и имя ее девушки на экране ударило сильнее, чем похмелье, которого ещё даже не было. Алекса не открыла чат. Не смогла. Сунула телефон во внутренний карман, взяла ключи и вышла так тихо, как умела уходить из домов, где не имела права оставлять после себя следы. На улице пахло влажной травой, выхлопами и ранним солнцем. Она села на байк, долго не заводила двигатель, глядя на пустую дорогу перед собой, и в какой-то момент поймала себя на том, что даже сейчас ждёт, что дверь откроется и Изабелла выйдет за ней. Эта мысль разозлила так сильно, что она резко повернула ключ. Мотор отозвался низкой вибрацией, привычной и понятной. В отличие от всего остального, байк не требовал от неё выбора. Он просто ехал туда, куда она направляла руль. Домой Алекса не поехала. В университет тоже. Сначала город тащил её привычными улицами, утренними пробками, светофорами, людьми с кофе в руках и чужими нормальными жизнями, которые почему-то выглядели как личное оскорбление. Потом дороги стали шире, здания грубее, стекло и зелень кампусов сменились забегаловками, автомастерскими, старыми вывесками и барами, открытыми слишком рано для нормальных людей и как раз вовремя для тех, кто не собирался оставаться трезвым до вечера. У бара Рика она остановилась ближе к полудню. В этом месте они с Диего когда-то пили после гонок, ржали над чужими проблемами и были уверены, что прекрасно контролируют собственную жизнь. Рик, широкоплечий мужчина с седой щетиной и лицом человека, который видел слишком много чужих падений, поднял на неё глаза из-за стойки и почти сразу нахмурился. — Монтгомери, ты выглядишь как дерьмо. — Взаимно. Виски. Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовалось, но налил. Алекса села у дальнего края стойки, туда, где свет из окна почти не доставал, и опрокинула первый стакан слишком быстро. Алкоголь обжёг горло, лёг в желудок тяжёлым горячим пятном и на секунду сделал мир проще. Рик поставил бутылку чуть дальше от её руки. — Эй, полегче. Куда залпом херачишь. — Отвали, Рик. К обеду бар постепенно наполнился теми, кто начинал пить не потому, что день закончился, а потому что иначе он вообще не начинался. Рабочие с ближайшей стройки, двое дальнобойщиков, какая-то женщина в солнечных очках, не снявшая их даже внутри, парень у автомата с музыкой и компания молодых мужиков в углу, шумных, красных от алкоголя и ранней уверенности в собственной неуязвимости. Алекса почти не смотрела на них. Она смотрела в стакан, на свои руки, на телефон, который периодически вибрировал в кармане, и каждый раз не доставала его. Кэтрин звонила ещё дважды. Потом Диего. Потом снова Кэтрин. С каждым непринятым звонком внутри становилось не тише, а хуже. Она видела перед глазами Кэтрин на кухне, её руку, протянутую через стол, слышала усталое “пойдём спать”, чувствовала рядом Изабеллу в утренней темноте и никак не могла соединить эти две реальности так, чтобы не захотелось вылезти из собственной кожи. Она любила Кэтрин. Это уже не пряталось. Любила Изабеллу, чёрт бы её побрал, тоже. И теперь это знание не делало её глубже, сложнее или взрослее. Оно делало её человеком, который причиняет боль всем, кто рискнул подойти ближе. К третьему стакану мысли начали двигаться медленнее. К четвёртому они уже не складывались, а просто давили изнутри одним общим грязным комом. К пятому Алекса перестала считать. Рик пару раз пытался убрать бутылку, потом, поймав её взгляд, только выругался себе под нос и ушёл обслуживать других. Он знал её достаточно, чтобы понимать: если сейчас начать читать морали, она либо уйдёт в другой бар, либо устроит проблему прямо здесь. Ближе к вечеру она вышла покурить. Снаружи воздух был горячим, пах пылью, бензином и мусором у заднего выхода. Солнце уже клонилось ниже, но асфальт всё ещё отдавал дневным жаром через подошвы ботинок. Алекса прислонилась плечом к кирпичной стене, достала сигарету и долго не могла нормально попасть зажигалкой по кончику. Пальцы слушались хуже обычного. Телефон снова завибрировал, но она даже не посмотрела. Просто затянулась, чувствуя, как дым входит в лёгкие и хотя бы на секунду делает боль внутри более привычной. Неподалёку, у припаркованного пикапа, стояли четверо парней. Те самые из угла. Пили из банок, смеялись слишком громко и обсуждали девушку так, будто её тело было мотоциклом на продаже. Имя Лолы Алекса услышала не сразу, сначала до неё долетели отдельные слова, мерзкие, липкие, слишком знакомые по интонации. Потом один из них сказал, что “такую надо один раз нормально поставить на место”, и остальные заржали. Алекса медленно повернула голову. Лолу она знала давно. Высокая, жёсткая, с тяжёлыми ботинками и голосом, которым на гонках останавливали драки лучше, чем кулаками. Лола давала старт, держала деньги, посылала мужиков нахуй так уверенно, что те иногда забывали, зачем подошли. У неё действительно было больше хребта, чем у половины райдеров вместе взятых. А эти четверо говорили о ней так, будто им вообще когда-нибудь светило оказаться с ней ближе, чем на расстоянии хорошего плевка. Алекса не выдержала и рассмеялась в голос. Смех получился хриплым от алкоголя и сигарет, неприятным даже для неё самой, и парни сразу повернули головы в её сторону — Чё смешного? — спросил тот, что стоял ближе всех, крупный, с бычьей шеей и цепочкой поверх футболки. Алекса затянулась, выдохнула дым в сторону и улыбнулась так, что сама почувствовала, как у неё треснула губа от сухости. – Да просто слушаю вас и думаю, как Лола вообще переживёт, если узнает, что её мысленно трахает кружок недоделанных додиков у пикапа. Один из них хмыкнул, другой нахмурился, третий сразу сделал шаг вперёд. — Ты чё сказала? — Что вам с такой девчонкой не светит даже если она ослепнет, оглохнет и впадёт в кому. Хотя нет, даже тогда у неё хватит вкуса послать вас нахуй. Крупный парень медленно выпрямился. — Ты охуела? — Немного. Но это не отменяет того, что у Лолы яйца больше, чем у вас всех вместе взятых. В метафорическом смысле, не напрягайтесь, я понимаю, что с метафорами у вас туго. Она видела, как меняются их лица. Видела, как смех сползает, как алкоголь, унижение и тупая мужская гордость начинают работать быстрее мозга. Где-то внутри, в той части, которая ещё оставалась трезвой, мелькнула мысль: хватит. Заткнись. Уйди. Но эта часть была слишком тихой, а другая, старая и тёмная, уже поднимала голову с почти радостным облегчением. Вот оно. Наконец что-то понятное. — Ты вообще кто такая, сука? — спросил один из них. Алекса бросила окурок на асфальт и раздавила носком ботинка. — Я та, кто трахнула Лолу год назад, так что поверь, я отлично понимаю, о чем говорю. Первый удар пришёл сбоку. Не самый сильный из тех, что она получала в жизни, но достаточно резкий, чтобы голова дёрнулась, а во рту сразу стало солёно. Алекса могла бы уйти от удара. Могла бы перехватить руку, вложиться плечом, разбить нос о ближайший капот и за следующие десять секунд объяснить каждому из них, что связываться с ней было ошибкой. Она не сделала ничего. Только повернула лицо обратно и рассмеялась. — И всё? — спросила она, сплюнув кровь на асфальт. — Блять, да у Лолы удар и то сильнее. Следующий удар пришёл в живот. Воздух вышибло так резко, что она согнулась, но всё равно удержалась на ногах, цепляясь ладонью за стену. Смех получился уже хриплым, почти без звука, но парни услышали достаточно. Один схватил её за куртку, дёрнул от стены, второй ударил по лицу. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Где-то далеко открылась дверь бара, кто-то крикнул её имя, но всё это стало неважным. Боль оказалась проще всего остального. Проще любви, в которой невозможно было выбрать, кого меньше разрушить. Проще взгляда Кэтрин, полного спокойной боли, проще дыхания Изабеллы у её шеи утром. Боль не требовала решений. Она просто приходила и постепенно занимала всё пространство внутри, вытесняя мысли, страх и чувство вины, и от этого становилось почти спокойно. Алекса не закрывала лицо. Не поднимала руки. Не пыталась ударить в ответ. Когда её толкнули, она упала на колено, поднялась слишком медленно и снова улыбнулась разбитым ртом. — Вы такие… — выдохнула она. — Ничтожные слабаки. Я в ахуе с вас. Кто-то ударил её ногой по бедру, кто-то снова врезал по скуле, и мир на несколько секунд поплыл, смазался в грязный свет вывески, асфальт, чужие ботинки и вкус крови. В какой-то момент она перестала понимать, сколько их рядом. Четверо. Трое. Может, уже меньше, потому что кто-то из бара пытался оттащить одного, Рик орал так, что сорвал голос, но Алекса слышала всё глухо, будто через воду. Она только чувствовала, как тело наконец получает то наказание, которое внутри давно казалось заслуженным. Рик дозвонился Диего с третьей попытки. К тому моменту, когда рёв мотоцикла разрезал шум возле бара, Алекса уже сидела на асфальте у стены, тяжело дыша через разбитый нос. Куртка съехала с плеча, футболка прилипла к боку, губа опухла, под глазом наливалась тяжёлая пульсирующая боль. Рядом кто-то спорил, один из парней матерился и доказывал, что “она сама начала”, Рик держал его за грудки так, будто ещё секунда, и он забудет, что является владельцем заведения, а не вышибалой. Диего влетел на площадку перед баром почти без торможения. Байк резко остановился у бордюра, он слез с него и уже через секунду был рядом с ней. В его лице не было привычной ухмылки. Только злость, страх и такое резкое понимание, что Алекса даже пьяная это увидела. — Алекс, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки. — Бля, че ты наделала? Она хотела усмехнуться, но губа отозвалась болью. — Развлеклась немного, непохоже разве? Он посмотрел на её лицо, на куртку, на кровь у подбородка, потом на руки. На костяшках не было почти ничего. Ни содранной кожи, ни свежих следов удара. Только старые мелкие царапины. Диего это понял сразу. Его взгляд изменился так резко, что ей стало почти неприятно. — Ты даже не дралась, — сказал он тихо. Алекса отвернулась. — Да пошёл ты. — Ты, блять, даже не пыталась. Она попыталась подняться, но ноги с первого раза не послушались. Диего тут же схватил её за плечо, удерживая, и это прикосновение почему-то взбесило сильнее всех ударов за вечер. Внутри, там, где боль на время заткнула вину, снова что-то прорвало. Кэтрин, Изабелла, звонки, чужие руки, “я отпущу тебя”, “она хороший человек”, разбитая губа, вкус крови, и Диего, который снова приехал её вытаскивать, будто она не устала быть тем, кого все всё время спасают. — Вставай, я отвезу тебя. — Отъебись. — Алекс. — Я сказала, отъебись! Она оттолкнула его. Слишком резко, слишком зло. Он не отошёл, только попытался снова взять её за руку, и тогда она ударила. Не так, как могла бы трезвая. Не точно. Но кулак всё равно попал ему в скулу, голова Диего дёрнулась в сторону, а вокруг стало тихо настолько, что даже мужики у пикапа замолчали. Алекса сразу поняла, что сделала, но остановиться уже не могла. — Да отъебитесь от меня все, — выдохнула она, глядя на него почти невидящими глазами. — Хватит спасать меня. Диего медленно повернул лицо обратно. На скуле быстро проступало красное пятно, но он даже не поднял руку к ударенному месту. Только смотрел на неё так, что от этого хотелось ударить ещё раз, лишь бы он перестал. — Ты сейчас не сядешь на байк, — сказал он очень тихо. — Да ладно? Смотри. Она поднялась на ноги, шатаясь, но удержалась. Рик выругался и шагнул было к ней, Диего тоже двинулся следом, но Алекса уже шла к мотоциклу, цепляясь за собственную злость как за последнюю рабочую часть тела. Перед глазами плыло, левая скула горела, каждое дыхание отдавалось болью в боку, но адреналин держал её лучше любого обезболивающего. Она села на байк и завела двигатель. — Алекс! — крикнул Диего. Она не обернулась. Мотор взревел, и через секунду чёрный BMW сорвался с места, оставляя у бара запах бензина, крови и чужого бессилия. Диего стоял на краю дороги с разбитой скулой и телефоном в руке, уже набирая номер, который она всё равно не взяла бы, потому что в тот момент Алекса Монтгомери ехала куда угодно, лишь бы дальше от людей, которые продолжали любить её даже тогда, когда она сама делала всё, чтобы стать невозможной для спасения.