Теория саморазрушения

К дому Алекса доехала уже на чистом упрямстве. Адреналин, державший её после драки, начал уходить ещё по дороге, и теперь каждое движение отзывалось тупой тяжёлой болью где-то под рёбрами, в скуле, в разбитой губе. Руки дрожали на руле сильнее, чем хотелось признавать, а город перед глазами временами расплывался в грязные пятна света, тормозных огней и вечерних витрин. Несколько раз она ловила себя на том, что слишком поздно замечает поворот или машину впереди, но всё равно не сбавляла скорость. Внутри было слишком пусто для страха. Телефон продолжал вибрировать в кармане куртки. Она перестала различать, кто именно звонит, ещё где-то после пятого непринятого вызова. Кэтрин. Диего. Снова Кэтрин. Иногда экран вспыхивал сообщениями, но Алекса не доставала его. Она вообще старалась не думать. Потому что стоило мыслям хоть на секунду собраться во что-то связное, как перед глазами сразу появлялось лицо Диего после удара. Или Изабелла утром в постели. Или Кэтрин на кухне с этим своим невозможным спокойствием, от которого внутри становилось хуже, чем от любой ненависти. У дома она остановилась слишком резко. Байк дёрнулся, двигатель пару секунд ещё рычал под ней тяжёлой вибрацией, прежде чем заглохнуть. Алекса сидела неподвижно, глядя на свет в окнах, и впервые за весь вечер почувствовала что-то похожее на сомнение. Не раскаяние ещё. Скорее животный инстинкт не заходить туда, где тебя всё ещё любят после того, что ты натворила. Но она всё равно пошла. Ключ в замке провернулся не с первого раза. Пальцы плохо слушались. Когда дверь наконец открылась, Алекса успела сделать только шаг внутрь, прежде чем замерла. Кэтрин стояла в прихожей уже в пальто, с ключами от машины в руке. Похоже, собиралась уходить. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Алекса сразу поняла: Диего всё рассказал. Это было видно по лицу Кэтрин. Не истерика. Не злость. Слишком собранный взгляд человека, который уже пережил первую волну страха и теперь держится только потому, что иначе всё окончательно развалится. Её глаза медленно прошлись по сломанному носу, уже начинавшему опухать, разбитой губе, рассечённой брови, тёмному пятну синяка на скуле и крови, засохшей на чёрной футболке. Потом взгляд опустился на её руки. На костяшках почти не было свежих ссадин, и от этого зрелище почему-то становилось только хуже. — Господи, — тихо выдохнула Кэтрин. И именно эта реакция окончательно что-то сорвала внутри. Алекса шагнула к ней раньше, чем сама успела понять, что делает. Одной рукой резко захлопнула дверь, второй схватила Кэтрин за затылок и впилась в её губы жёстким, почти болезненным поцелуем, в котором не было ни нежности, ни нормального желания. Только злость, алкоголь, кровь во рту и какое-то отчаянное стремление разрушить последнее, что ещё оставалось живым. Кэтрин попыталась отстраниться. — Алекс… Но Алекса не дала договорить. Толкнула её спиной к стене прихожей, снова поцеловала, уже грубее, почти кусая, и её руки начали лихорадочно тянуться под одежду, как будто если она сейчас доведёт всё до конца, то внутри наконец станет тихо. Кэтрин перехватила её запястье. — Нет. Спокойно. Жёстко. Без паники. Алекса только хрипло рассмеялась ей в губы. — Что такое, дорогая? Не хочешь меня? Она снова потянулась к ней, уже почти агрессивно, и в этот момент пощёчина ударила резко и звонко. Голова дёрнулась в сторону. На секунду всё замерло. Кэтрин стояла прямо перед ней, тяжело дыша, но взгляд оставался удивительно твёрдым. — Хватит. Алекса медленно повернула голову обратно. Несколько секунд просто смотрела на неё расширенными зрачками, потом снова усмехнулась разбитым ртом. В этой усмешке не было почти ничего человеческого. Только усталое желание наконец добить всё окончательно. — Красавица может полюбить чудовище только в сказке, а в жизни… — она хрипло выдохнула и качнула головой.  Вторая пощёчина оказалась сильнее первой. Не потому что Кэтрин вложила больше силы. Просто на этот раз удар наконец пробил сквозь алкоголь, злость и то бешеное саморазрушение, которое держало Алексу весь день. Она резко отступила назад, инстинктивно цепляясь рукой за стену, чтобы удержать равновесие. В прихожей повисла тяжёлая тишина. Алекса дышала так, будто только что пробежала несколько километров. Перед глазами наконец перестало плыть достаточно, чтобы она по-настоящему увидела Кэтрин: побледневшую, напряжённую, с дрожащими пальцами и красным следом от чужой крови на запястье. И только тогда до неё начало доходить, что именно она пыталась сделать. — Блять. Кулак врезался в стену раньше, чем мысль успела оформиться до конца. Боль прострелила кисть, но почти не почувствовалась. — Кэт, я… Голос сорвался. Она провела ладонью по лицу, размазывая кровь ещё сильнее, и впервые за весь вечер в её взгляде появился настоящий страх. — Прости. Кэтрин ничего не ответила сразу. Несколько секунд просто смотрела на неё так внимательно, будто проверяла, действительно ли Алекса снова здесь, а не та сломанная, опасная версия, которая вошла в дом пару минут назад. Потом спокойно сняла пальто и положила ключи на тумбу. — В ванную, — сказала она ровно. — Живо. Алекса не спорила. Она молча пошла следом, тяжело переставляя ноги, и только уже в ярком свете ванной комнаты стало видно, насколько плохо выглядит её лицо. Под глазом наливался огромный синяк, губа была рассечена, нос распух и явно снова был сломан, а у брови запеклась кровь. Кэтрин достала аптечку так уверенно, будто всё это время держалась только на привычке сначала решать проблему, а потом чувствовать. — Сядь. Алекса опустилась на край ванной. Кэтрин намочила полотенце тёплой водой и начала осторожно стирать кровь с её лица. Движения были аккуратными, но без привычной мягкости. Сейчас в них было что-то другое: собранность человека, который понимает, что если даст слабину хотя бы на минуту, ситуация снова выйдет из-под контроля. Алекса сидела неподвижно. Алкоголь наконец начал отпускать достаточно, чтобы вместе с болью пришёл стыд. Тяжёлый. Почти невыносимый. Она смотрела в пол и не могла перестать думать о том, что ещё несколько минут назад действительно пыталась причинить вред человеку, которого любила. Не в ссоре, не сгоряча, не случайно. По-настоящему. От этой мысли внутри медленно начинало холодеть сильнее, чем от боли в разбитом лице. Кэтрин обработала разбитую губу, потом осторожно коснулась пальцами её скулы. — Рёбра? — Жить буду. Кэтрин медленно подняла на неё взгляд. — Алекс. Она раздражённо выдохнула через нос и тут же поморщилась от боли в боку. — Блять. Да, болят. Кэтрин несколько секунд молча смотрела на неё, потом встала и подошла ближе. — Снимай куртку. Алекса дёрнула плечом. — Кэт… — Не начинай. В её голосе не было ни злости, ни мягкости. Только усталое спокойствие человека, который слишком напуган, чтобы сейчас спорить. Алекса всё-таки стянула кожанку. Движение тут же отдалось резкой болью под рёбрами, и она тихо выругалась себе под нос. Кэтрин дождалась, пока куртка упадёт на пол, потом осторожно взялась за край футболки. — Подними руки. Несколько секунд Алекса просто сидела, глядя в стену перед собой. Потом всё-таки подчинилась. Ткань цеплялась за кожу и засохшую кровь. Когда футболка прошла по рёбрам, Алекса резко втянула воздух сквозь зубы. Кэтрин замерла всего на секунду, но этого хватило, чтобы Алекса поняла: выглядит всё хуже, чем она думала. На левом боку уже расползалась огромная багрово-синяя гематома. Чуть ниже темнел ещё один след удара, более узкий и вытянутый, словно кто-то бил её ногой снова и снова в одно место. Старые шрамы на спине и рёбрах теперь почти терялись среди свежих синяков. Кэтрин медленно выдохнула. — Господи… Алекса отвела взгляд. Стыдно почему-то стало именно сейчас. Не в прихожей, не после пощёчин, не после собственного срыва. А от того, как осторожно Кэтрин дотронулась пальцами до края гематомы, будто боялась сделать ещё больнее. — У тебя может быть трещина или даже перелом. — Бывало хуже. — Меня сейчас вообще не интересует твой рейтинг самых хуёвых жизненных решений. Несмотря на жёсткость фразы, руки у неё оставались очень аккуратными. Кэтрин достала из аптечки мазь и эластичный бинт, потом снова опустилась перед Алексой. Холод мази заставил Алексу вздрогнуть. Она инстинктивно напряглась, но Кэтрин тут же положила ладонь ей на живот, удерживая. — Не дёргайся. Алекса закрыла глаза. Бинт медленно лёг вокруг рёбер. Каждый оборот сдавливал грудную клетку чуть сильнее, и дышать становилось одновременно легче и больнее. Кэтрин работала молча, сосредоточенно, время от времени поправляя ткань так осторожно, будто от лишнего движения Алекса могла рассыпаться прямо у неё в руках. Всё это время Алекса так и не подняла на неё взгляд. Когда Кэтрин наконец закончила с ранами, Алекса выглядела не лучше, но хотя бы перестала напоминать человека, которого только что вытащили из драки. Кэтрин убрала аптечку обратно, потом несколько секунд просто стояла, опираясь ладонями о край раковины, будто собирая силы. — Пойдём спать. Голос Кэтрин звучал ровно и устало. Она не пыталась сейчас ничего выяснять, не возвращалась к тому, что произошло в прихожей, и от этого внутри становилось только тяжелее. Сейчас для неё, похоже, было важно только одно: чтобы Алекса вообще дотянула до утра и не развалилась окончательно прямо у неё на глазах. Алекса поднялась слишком резко и тут же поморщилась от боли в боку. Кэтрин автоматически придержала её за локоть, и от этого обычного прикосновения внутри снова что-то болезненно сжалось. В спальне было темно и тихо. Кэтрин молча стянула покрывало, дождалась, пока Алекса ляжет, и только потом сама устроилась рядом. Не слишком близко, но и не отворачиваясь. Алекса долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Алкоголь, боль и эмоциональное истощение постепенно тянули её вниз, но сон всё равно не приходил. Перед глазами снова и снова вспыхивал один и тот же момент: Кэтрин у стены в прихожей и собственные руки, которые она не смогла вовремя остановить. От этой мысли начинало мутить сильнее, чем от виски. И где-то глубоко под остатками злости, стыда и усталости впервые за долгое время появился настоящий страх. Не за свою жизнь даже, не за очередной срыв или потерю контроля, а от мысли, что однажды она действительно может стать похожей на человека, которого ненавидела всю жизнь.