Теория саморазрушения

Алекса проснулась рывком. Первые несколько секунд мир существовал только болью. Тяжёлой, вязкой, расползающейся по телу так, будто за ночь её избили заново. Нос не дышал. Губу тянуло от засохшей крови. Рёбра прострелило сразу, стоило только попытаться глубже вдохнуть. Она резко села на кровати и тут же зашипела сквозь зубы, хватаясь ладонью за бок. Пустая половина постели рядом ударила по голове быстрее похмелья. Сердце дёрнулось где-то слишком высоко под рёбрами. Только через пару секунд до неё донеслись звуки кухни: негромкий стук посуды, шум кофемашины, шаги. Алекса медленно выдохнула и прикрыла глаза. Напряжение не ушло полностью, но хотя бы перестало сдавливать горло. Она провела ладонью по лицу и поморщилась. Под пальцами ощущалась припухшая кожа, пластырь у брови и неровный отёк сломанного носа. Во рту стоял мерзкий вкус алкоголя и железа. На тёмной наволочке рядом засохло небольшое пятно крови.  Встать получилось только со второй попытки. Тело слушалось плохо. Каждое движение отзывалось тупой болью под бинтом, стягивающим рёбра. На тумбочке рядом лежали её домашняя футболка и спортивные штаны, которые Кэтрин явно положила сюда уже утром. Алекса переодевалась медленно, морщась каждый раз, когда приходилось поднимать руки или лишний раз поворачиваться. Потом всё-таки вышла из спальни. Кэтрин стояла у кухонного острова спиной к ней. Волосы собраны небрежным пучком, домашняя рубашка сползла с одного плеча, в руках кружка с кофе. На кухне пахло тостами, обезболивающей мазью и слишком нормальным утром для человека, который вчера чуть не разрушил собственную жизнь. Кэтрин обернулась на звук шагов. Её взгляд сразу скользнул по лицу Алексы, задержался на носу, губе, потом коротко опустился ниже, будто автоматически проверяя, может ли та вообще стоять на ногах. — Выпей обезболивающее, — спокойно сказала она. На столе уже стояли таблетки, лёд, стакан воды и кофе. Алекса молча опустилась на стул. Рёбра тут же неприятно заныли, и она едва заметно поморщилась. Кэтрин это заметила, но ничего не сказала. Только подвинула ближе таблетки. Тишина между ними не была пустой. Она ощущалась как что-то натянутое, осторожное, ещё не понимающее, как теперь существовать после вчерашнего вечера. Алекса потянулась к кружке, потом машинально достала из кармана пачку сигарет. — Нет. Кэтрин произнесла это без раздражения. Просто спокойно, даже не повышая голос. Алекса замерла с сигаретой в пальцах. Раньше она бы обязательно закурила просто из принципа, потому что терпеть не могла, когда ей пытались что-то запрещать. Сейчас же внутри слишком свежо сидело воспоминание о вчерашнем вечере, о том, как на секунду напряглось тело Кэтрин под её руками. Алекса молча убрала пачку обратно в карман. Кэтрин едва заметно выдохнула и отвернулась к кофемашине, будто даже эта маленькая уступка отняла у неё больше нервов, чем должна была. Алекса сидела, глядя на собственные руки. Телефон лежал на столешнице у раковины, тёмный и мёртвый. Видимо, Кэтрин всё-таки поставила его на зарядку ночью, но включать не стала. Или просто не нашла в себе сил разбираться ещё и с этим. Память медленно и неохотно возвращала вчерашний вечер отдельными кусками: Диего у бара, кровь на асфальте, собственные пальцы, вцепившиеся Кэтрин в затылок, её тихое “нет” и пощёчину, после которой мир наконец начал приходить в фокус. От этих воспоминаний внутри снова неприятно скрутило. — Я вчера очень сильно проебалась, — хрипло сказала Алекса, так и не поднимая глаз. Кэтрин молчала. Алекса провела ладонью по лицу и тут же поморщилась, задев разбитую губу. — Очень. — Я знаю. Именно это почему-то оказалось хуже всего. Не крик, не скандал и не попытка ударить побольнее словами, а спокойное понимание того, что вчера происходило у неё в голове. От этого взгляда и тихого “я знаю” внутри становилось только тяжелее. Кэтрин поставила кружку в раковину и обняла себя руками, словно пыталась удержать внутри что-то, чему не давала выйти наружу. Несколько секунд Алекса просто смотрела ей в спину, потом всё-таки медленно поднялась со стула. Рёбра сразу отозвались тупой болью под бинтом, но сейчас это казалось неважным. Кэтрин услышала её шаги, однако не обернулась. Алекса подошла почти вплотную и осторожно обняла её за талию, двигаясь непривычно медленно, будто заранее ожидала, что её остановят. Лбом она уткнулась Кэтрин в плечо и замерла. Тело под её руками едва заметно напряглось, почти инстинктивно, и этого оказалось достаточно. Алекса почувствовала это сразу, слишком остро, и внутри что-то тяжело провалилось вниз. Она разжала руки почти мгновенно. — Блять, — тихо выдохнула она. — Прости. Я не хотела тебя напугать. Кэтрин повернулась. Лицо у неё было спокойным, но не пустым; под этим спокойствием жила усталость, и Алекса впервые  по-настоящему увидела, сколько сил стоит ей каждое такое утро. — Я знаю, Алекс. Алекса кивнула, хотя кивать было не на что. Потом села обратно за стол, потому что стоять стало трудно. Несколько секунд она молчала, глядя на свои пальцы на краю чашки. — Я хотела, чтобы меня отпиздили. Слова прозвучали глухо и устало, будто внутри больше не осталось сил даже на саморазрушение. Кэтрин не перебила. — Я специально их провоцировала. Потому что… — она коротко выдохнула через нос и тут же поморщилась от боли. — Потому что не знала, что ещё с собой делать. Но мне этого не хватило. И я приехала сюда и чуть было не совершила ошибку, которую никогда бы не смогла себе простить. На кухне снова стало тихо. За окном кто-то проехал по улице, где-то в соседнем доме хлопнула дверь машины, кофемашина тихо щёлкнула, заканчивая программу, и весь этот обычный утренний мир ощущался почти сюрреалистично рядом с тем, что происходило между ними. Кэтрин подошла ближе и присела рядом, не торопясь касаться. Потом всё-таки взяла её руку в свои ладони. — Я не уйду, — сказала она тихо. — Но если ты ещё хоть раз попытаешься превратить меня в способ себя уничтожить, я тебя сама отвезу к психиатру. Хоть силой. Несколько месяцев назад Алекса обязательно бы рассмеялась ей в лицо или съязвила что-нибудь про богатых людей, помешанных на терапии и личностном росте. Сейчас она только прикрыла глаза, потому что впервые за долгое время мысль о том, что ей действительно может быть нужна помощь, больше не казалась оскорблением.