Теория саморазрушения

Дождь тянулся третий день, мелкий, серый, почти неподвижный, и дом за это время стал похож на закрытую коробку, где всё пахло кофе, чистым бельём, мазью для ушибов и влажным воздухом с террасы. Алекса лежала в спальне поверх одеяла, повернув голову к окну, и слушала, как вода тихо шуршит по стеклу. За эти три дня боль перестала быть острой неожиданностью и превратилась в часть тела: сидела под бинтом на рёбрах, тянула разбитую губу, распирала сломанный нос, отзывалась в боку всякий раз, когда она забывалась и пыталась вдохнуть глубже. Кэтрин сидела рядом на кровати с ноутбуком, но почти не работала. Экран давно потух, кофе в кружке остыл, а сама она смотрела не туда, где были письма и таблицы, а на Алексу, будто проверяла, не уходит ли та снова куда-то внутрь себя, туда, откуда потом приходится вытаскивать уже руками, пощёчинами, бинтами и ночами без сна. Алекса делала вид, что не замечает этого взгляда, но сил на настоящую броню у неё не было. В последние дни вообще почти ни на что не было сил. Даже злиться получалось вяло, без прежней искры, будто внутри после той ночи выгорело всё, чем она обычно защищалась. Телефон так и лежал на кухне, подключённый к зарядке и выключенный. Кэтрин не трогала его без спроса, только пару раз за эти дни задерживала на нём взгляд, проходя мимо, и больше ничего не говорила. Алекса знала, что там ждут сообщения Диего, Дельгадо, возможно, ещё половины людей, которым она за последние дни успела испортить жизнь, но включить экран значило признать, что внешний мир никуда не делся и теперь тоже потребует ответа. Пока она не могла. Не потому, что не понимала. Именно потому, что понимала слишком хорошо. Кэтрин отложила ноутбук, поднялась и принесла из ванной мазь, свежий бинт и маленькое полотенце. Алекса без напоминания медленно села, морщась, пока рёбра отвечали на движение тупой, плотной болью. Футболку она сняла сама, осторожно, с паузами, потому что поднять руки выше груди всё ещё было отдельным испытанием. Кэтрин ничего не сказала, только помогла освободить край ткани, когда тот зацепился за старый бинт. Старую повязку она разматывала спокойно, без суеты, и от этой собранности в комнате становилось ещё тише. Гематома на боку уже начала менять цвет, уходя из почти чёрного в грязный фиолетовый и жёлто-зелёный по краям, но выглядела всё равно так, что Кэтрин на секунду сжала губы. Алекса заметила это и отвела взгляд к окну. Ей было проще смотреть на дождь, чем на лицо женщины, которая уже третий день держалась так ровно, будто могла заставить себя не чувствовать до тех пор, пока рядом кто-то нуждался в помощи. Мазь была холодной. Алекса вздрогнула, когда пальцы Кэтрин коснулись самого тёмного места под рёбрами, и тут же раздражённо выдохнула, больше на себя, чем на боль. — Потерпи немного. — Терплю. Голос у неё вышел хриплым, без вызова. Кэтрин ничего на это не ответила, только продолжила аккуратно распределять мазь по коже, обходя старые шрамы так же бережно, как свежие синяки. В этих прикосновениях не было ни жалости, ни страха, но что-то изменилось. Алекса чувствовала это не словами, а телом: в осторожности, в лишней секунде перед тем, как Кэтрин касалась её, в том, как та иногда будто проверяла, можно ли подойти ближе. Не потому, что разлюбила. Не потому, что теперь боялась её постоянно. Просто нервная система не забывает за три дня то, что произошло в прихожей. Когда бинт снова лёг вокруг рёбер и Кэтрин закрепила край, Алекса опустила взгляд на собственные колени. — Спасибо. Слово вышло коротким, почти глухим, но в нём оказалось больше, чем она собиралась выпустить наружу. Кэтрин замерла лишь на мгновение, потом ладонью осторожно проверила повязку и провела пальцами по её боку поверх ткани. — Не за что, малыш. Алекса закрыла глаза. Она знала, что Кэтрин поняла. Не про бинт. Не про мазь. Про всё, что стояло между ними эти три дня и всё равно не смогло вытолкнуть Кэтрин из этой комнаты. Позже они сидели на кухне. Кэтрин поставила перед ней кофе, таблетки и тарелку с тостом, разрезанным на две части. Алекса ела медленно, больше потому, что надо, чем потому, что хотелось. На столешнице у раковины лежал её телефон, чёрный, тихий, похожий на закрытую дверь. Она машинально достала сигареты, покрутила пачку в пальцах и потянулась к зажигалке. — Хочешь курить, иди на террасу, пожалуйста, — сказала Кэтрин. Алекса посмотрела на стеклянную дверь, за которой мокли перила и серела мебель под навесом. Чтобы выйти, нужно было встать, сделать несколько шагов, открыть дверь, вдохнуть холодный влажный воздух и снова почувствовать, как рёбра тянут под бинтом. Она убрала пачку обратно в карман и взяла кофе обеими руками. Кэтрин заметила, но не стала комментировать. И за это Алекса была ей почти так же благодарна, как за всё остальное. После завтрака Кэтрин мыла чашки, стоя к ней спиной. Алекса долго смотрела на неё, на напряжённую линию плеч, на то, как женщина чуть медленнее обычного ставит кружку в сушилку, будто каждое движение требует от неё внутреннего усилия. В какой-то момент Кэтрин обняла себя руками, словно пыталась удержать внутри что-то, чему не давала выйти наружу. Алекса поднялась не сразу. Боль в боку потянула вниз, но она дошла до неё и остановилась за спиной. — Кэт. Кэтрин не обернулась, только чуть повернула голову. Алекса несколько секунд молчала. Слова опять казались чем-то тяжёлым и неуклюжим, будто за последние дни она разучилась нормально говорить о вещах, которые действительно имели значение. — Ты выглядишь уставшей. Если тебе некомфортно сейчас спать рядом со мной - скажи мне. Я переберусь в другую комнату и дам тебе сколько времени и личного пространства, сколько тебе нужно. Вопрос прозвучал неожиданно тихо. Кэтрин опустила взгляд на чашку в своих руках, провела большим пальцем по керамике и только потом ответила: — Я ценю твое внимание и заботу, но нет, я не хочу, чтобы ты переезжала в другую комнату.  Алекса несколько секунд просто смотрела на неё, потом осторожно подошла ближе и очень медленно обняла за талию, заранее оставляя Кэтрин возможность отстраниться, если та захочет. На этот раз она не напряглась, только устало выдохнула и прижалась виском к её голове. Они так и стояли несколько секунд посреди тихой кухни, пока за стеклом продолжал идти дождь. *** К вечеру дождь наконец начал стихать. В спальне стало темнее, но Кэтрин не включала верхний свет, только оставила лампу у кровати. Алекса легла осторожно, почти боком, чтобы не давить на рёбра. Кэтрин устроилась рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы тепло её тела чувствовалось через одеяло. Алекса долго лежала молча. Потом повернула голову. — Кэт. — Что? — Не уходи. Кэтрин посмотрела на неё несколько секунд, потом подвинулась ближе и осторожно положила ладонь ей на плечо, так, чтобы не задеть бок. — Я здесь. Алекса закрыла глаза. Впервые за эти дни она не стала проверять, правда ли это продлится до утра. Просто позволила себе лежать рядом, разбитой, усталой, без брони, и не пыталась доказать ни Кэтрин, ни себе, что всё ещё способна выдержать мир одна.