Теория саморазрушения

Поздним вечером дождь наконец закончился, но дом всё ещё держал в себе его влажный запах: вода на перилах террасы, мокрая зелень за окнами, прохладный воздух, который Кэтрин впустила в спальню на несколько минут и потом снова закрыла дверь, чтобы Алексе не тянуло на рёбра. За последние дни спальня стала для них чем-то средним между больничной палатой и убежищем. На тумбочке стояли стакан воды, обезболивающее, чашка с недопитым кофе, тюбик мази и свернутый эластичный бинт. На краю кровати лежал плед, которым Кэтрин укрывала её каждый раз, когда Алекса засыпала поверх одеяла и потом просыпалась от холода. Фильм они включили больше для шума, чем для просмотра. Алекса не сразу даже поняла, что это «Предложение», пока Сандра Буллок не появилась на экране с таким лицом, будто готова была подписать увольнение половине офиса одним движением брови. Кэтрин тихо усмехнулась у неё на груди, и от этого короткого звука в комнате на секунду стало легче. Она лежала на боку, осторожно прижимаясь к Алексе так, чтобы не задеть перебинтованные рёбра, голова у неё устроилась чуть ниже ключицы, рука лежала поперёк живота легко, почти невесомо. Алекса чувствовала её тепло через ткань футболки, чувствовала запах шампуня в волосах и старалась не двигаться лишний раз, потому что даже сейчас, спустя несколько дней, тело ещё отвечало на каждую резкость тупой болью. — Она страшнее половины сенаторов, — пробормотала Алекса, глядя на экран. Кэтрин чуть подняла голову. — Сандра Буллок? — Да. У неё лицо человека, который может уничтожить тебя налоговой проверкой и не испортить маникюр. Кэтрин негромко рассмеялась и снова устроилась у неё на груди. — Ты восхищаешься. — Очевидно. На этом разговор иссяк сам. Не из неловкости. Просто за эти дни они обе научились беречь короткие спокойные минуты и не забивать их словами без необходимости. В комнате было полутемно, телевизор бросал на стены мягкий подвижный свет, где-то внизу по мокрому асфальту проехала машина. Алекса лежала почти неподвижно, одной рукой рассеянно перебирая волосы Кэтрин у затылка. Прикосновение было осторожным, но уже не испуганным. Кэтрин не напряглась, только чуть ближе придвинулась плечом, и это маленькое движение оказалось ценнее любого разговора о том, что между ними постепенно перестаёт быть острым. Рекламный блок закончился слишком резко. Картинка на экране дёрнулась, звук на мгновение пропал, а потом вместо комнаты с героями фильма появилась ведущая новостей. Женщина сидела за столом в студии, на фоне мерцала красная плашка экстренного выпуска. Кэтрин сначала даже не сразу подняла голову. Алекса перестала гладить её волосы. — Прерываем эфир в связи со срочным сообщением, — сказала ведущая ровным, напряжённым голосом. — Несколько минут назад во время публичного выступления в Сакраменто был застрелен сенатор от штата Калифорния Ричард Монтгомери, кандидат на пост губернатора. По предварительным данным, нападение произошло во время предвыборного мероприятия на площади перед зданием городского совета. Сейчас мы покажем кадры, полученные нашей редакцией. Просим зрителей учитывать, что запись может быть тяжёлой для просмотра. Кэтрин медленно села. Её рука соскользнула с живота Алексы на одеяло. Алекса не пошевелилась. В первые секунды имя прозвучало почти бессмысленно, как чужая фамилия в чужой новости, только тело поняло раньше головы: внутри всё остановилось, а потом стало очень тихо. На экране сменился ракурс. Съёмка была не студийной, а уличной, чуть дрожащей, будто кто-то снимал с телефона из толпы. Над площадью висело сухое послеполуденное солнце, совсем другое, чем серый вечер за окнами спальни. В кадре стояла трибуна с флагами Калифорнии и США, за ней несколько человек из штаба, охрана в тёмных костюмах, ряды сторонников с плакатами. Ричард Монтгомери говорил уверенно, чуть наклонившись к микрофону, одной рукой опираясь о край трибуны. На нём был синий костюм, белая рубашка и идеально подобранный галстук. На расстоянии, через экран, он выглядел так, как всегда выглядел для прессы: собранный, красивый, убедительный, человек с лицом победителя и голосом, который умел превращать угрозы в обещания. — …мы строим будущее, в котором Калифорния снова станет примером для всей страны, — говорил он, и толпа отвечала одобрительным шумом. — Будущее, где инновации служат людям, где семьи защищены, где безопасность не является предметом политических игр… Алекса смотрела на него и вдруг поймала себя на том, что помнит не слова, а руку. Его руку на краю трибуны. Те же длинные пальцы, которые когда-то сжимали её плечо слишком сильно, поправляли воротник перед камерами, указывали, как стоять, как молчать, как выглядеть рядом с ним, чтобы не портить картинку. Он всегда умел держаться так, будто весь мир принадлежал ему по праву. Выстрел прозвучал сухо, почти коротко, не так громко, как обычно бывает в фильмах. Ричард осёкся на середине фразы. На секунду лицо его не изменилось, только тело странно подалось назад, словно он потерял равновесие. Потом рука сорвалась с края трибуны, плечо ударилось о микрофоны, и он упал вниз, исчезая из кадра за деревянной стойкой и людьми, которые бросились к нему одновременно. Толпа сначала не поняла. Несколько человек продолжали хлопать ещё мгновение, потом крик разорвал площадь. Камера резко дёрнулась, в кадр попали чья-то рука, край плаката, бегущие ноги, охранник, заслоняющий трибуну всем телом. Кто-то закричал, чтобы люди ложились на землю. Снова сорвался звук, и запись оборвалась на дрожащем изображении флага, перекошенного на фоне синего неба. В студии ведущая появилась снова. Теперь её лицо было бледнее, а голос ещё собраннее. — По информации источников в правоохранительных органах, выстрел был произведён с дальней дистанции. Сенатор Монтгомери получил ранение в область сердца и, как сообщается, погиб на месте до прибытия медиков. Подозреваемый пока не задержан. Полиция Сакраменто, служба безопасности кампании и федеральные агенты оцепили район, ведётся поиск стрелка. Мы продолжим следить за развитием событий и вернёмся с обновлениями, как только поступит подтверждённая информация. Картинка снова дёрнулась. Через секунду на экране появилась Сандра Буллок, стоящая посреди офиса с папкой в руках. Фильм продолжился ровно с того места, где его оборвали, будто ничего не произошло. В комнате снова зазвучали чужие реплики, лёгкая музыка, бытовой комедийный шум, настолько неуместный после увиденного, что какое-то время он казался почти издевательством. Кэтрин сидела рядом, не отрывая взгляда от телевизора. Алекса слышала собственное дыхание, слышала, как где-то в доме включился кондиционер, слышала стук воды, падающей с крыши на террасу редкими каплями. Тело болело так же, как минуту назад, но теперь эта боль стала мелкой и частной на фоне того, что только что ворвалось в спальню. Она медленно потянулась к пульту и выключила телевизор. Экран погас. В тёмном стекле на мгновение отразились они обе: Кэтрин сидит на кровати в домашней одежде, слишком неподвижная, слишком прямая; Алекса лежит рядом с синяками на лице, с перебинтованными рёбрами, и смотрит на чёрный экран так, будто тот всё ещё может что-то сказать. Молчание длилось долго. Потом Алекса хрипло выдохнула: — Ахуеть. Кэтрин не ответила. Она подняла руку к лицу, но не закрыла глаза, только коснулась пальцами губ, словно проверяла, может ли вообще сейчас что-то сказать. На её лице не было горя. И у Алексы не было. Ничего похожего на горе между ними не появилось, и от этого реальность происходящего стала ещё страннее. Ричард умер. Человек, который годами заполнял дом своим голосом, своими правилами, своей злостью, своим безупречным костюмом, своим именем на первых полосах, лежал где-то в Сакраменто за трибуной, а они сидели в спальне и не могли выдавить из себя даже той лжи, которую от них очень скоро потребует весь мир. — Твоё лицо нужно как-то привести в порядок до того, как ты выйдешь из дома. Алекса коротко усмехнулась, но губа сразу отозвалась болью. — Удачи. Тут даже пластический хирург заплачет. — Я серьёзно, Алекс. Кэтрин провела рукой по волосам и на секунду прикрыла глаза, явно уже прокручивая в голове ближайшие сутки. — Если журналисты увидят тебя сейчас такой, они разорвут это на заголовки раньше, чем тело Ричарда довезут до морга. Это было сказано спокойно, без паники, и именно поэтому прозвучало убедительно. Алекса медленно опустила взгляд на свои руки. На костяшках всё ещё почти не было следов драки. Глупо было думать об этом сейчас, но мысль всё равно пришла: пресса увидит синяки и начнёт спрашивать. Если не вслух, то взглядами. Если не сразу, то через заголовки. “Дочь убитого сенатора появилась с травмами”. “Что скрывала семья Монтгомери?” — Бляяя… Нам придётся изображать горе, — сказала Алекса. — Это ебать как сложно, учитывая то, что у меня сейчас дикое желание напиться на радостях. Кэтрин медленно выдохнула. — Я отлично тебя понимаю. Скорбеть по Ричарду мы явно не будем. Но люди этого не должны узнать. Так что да, нам придётся изображать горе на публике и принимать соболезнования. Журналисты у ворот и машины с камерами вокруг их дома. Полиция. Адвокаты. Похоронное бюро. Совет директоров. Бесконечные звонки, сообщения и официальные соболезнования от людей, которые знали Ричарда только по улыбающимся портретам. Всё это уже двигалось к ним, приближалось с каждой минутой, пока они сидели в полутёмной спальне среди смятых подушек, бинтов и недопитого кофе. Кэтрин поднялась с кровати медленно, будто тело вспомнило, что надо действовать раньше, чем голова успела решить как. — Мне нужно позвонить… Она не договорила. Телефон на тумбочке зазвонил первым. Кэтрин взяла его, посмотрела на экран и не ответила. Звонок оборвался, почти сразу начался следующий. Потом экран начал вспыхивать сообщениями одно за другим. Вибрация зашуршала по дереву тумбочки, короткая, настойчивая, не дающая комнате снова стать тихой. Алекса смотрела на этот телефон и думала о своём, выключенном, лежащем где-то на кухне у раковины. Пока он был мёртв, весь этот ад будто ещё не мог добраться до неё напрямую. Но это была отсрочка на минуты, не больше. Кэтрин села обратно на край кровати, держа телефон в руке. На экране продолжали появляться имена, номера, сообщения без конца. Она не читала их. Просто сидела рядом с Алексой в полутёмной спальне, где ещё несколько минут назад шёл фильм, и обе слишком хорошо понимали, что тихие дни закончились.