Теория саморазрушения

За следующие четыре дня их дом перестал принадлежать им. Сначала у ворот просто стояли машины с камерами. Потом появились журналисты. Потом фургоны телеканалов. Потом люди с длиннофокусными объективами начали караулить даже выход на пляж за домом, надеясь снять хоть что-нибудь: Кэтрин в чёрном, Алексу с разбитым лицом, полицию, адвокатов, хоть какую-то эмоцию, способную превратиться в заголовок. Телевизор в гостиной почти не выключался. На всех каналах показывали одно и то же: фотографию Ричарда Монтгомери, флаги, Сакраменто, трибуну, политических аналитиков с серьёзными лицами и бесконечные рассуждения о том, как убийство сенатора повлияет на губернаторскую гонку. Его называли выдающимся политиком, блестящим бизнесменом, человеком, изменившим технологический рынок Калифорнии. На фоне шли кадры из интервью, предвыборных выступлений, благотворительных мероприятий, где Ричард улыбался той самой выверенной улыбкой, от которой у Алексы ещё в детстве начинало сводить челюсть. Полиция приезжала дважды. В первый раз детективы разговаривали с ними прямо в доме. Спокойно, вежливо, почти сочувственно, но Алекса слишком хорошо понимала, как это работает. Родственники всегда идут первыми. Особенно если речь идёт о человеке уровня Ричарда Монтгомери. Когда детектив спросил, откуда у неё травмы на лице, она не отвела взгляд и спокойно ответила, что несколько дней назад в баре произошла драка. Потом ей пришлось повторить эту же историю ещё раз, уже в участке, где пахло кофе, бумагой и дешёвым кондиционером. Напротив сидел другой человек в костюме и задавал те же вопросы чуть другими словами. Почему телефон был выключен? Когда вы в последний раз разговаривали с отцом? Какими были ваши отношения? Она отвечала ровно, коротко и почти не задумываясь, а сама в это время смотрела на отражение собственного лица в чёрном экране стоящего на столе монитора и думала о том, как абсурдно всё выглядит со стороны. Дочь убитого сенатора приходит на допрос с синяками под гримом и выключенным телефоном. Кэтрин держалась лучше. По крайней мере внешне. Она разговаривала с полицией, с юристами, с людьми из штаба, принимала звонки, которые начинались одинаково: “Мне очень жаль вашу утрату”. Алекса несколько раз ловила её ночью на кухне с бокалом виски в руках и телефоном возле локтя, экран которого не переставал вспыхивать сообщениями. Джонатан Уилтмор появился на второй день. Высокий пожилой мужчина с идеально прямой спиной, дорогим чёрным пальто и спокойным голосом человека, который последние тридцать лет разгребал катастрофы очень богатых людей. Он приехал без охраны, без лишней суеты, только с кожаной папкой под мышкой и усталым выражением лица. — Совет директоров уже требует собрание, — сказал он Алексе за кухонным столом, пока Кэтрин разговаривала по телефону в соседней комнате. — Но пока я рекомендовал им не давить на вас. Алекса молча смотрела в кружку с кофе. — Как великодушно с их стороны. Уилтмор коротко выдохнул через нос, будто почти улыбнулся. — Они напуганы. Компания потеряла основателя. Акции уже лихорадит. Слово “компания” до сих пор звучало нереально. Как будто речь шла о чём-то существующем отдельно от неё. Хотя именно ради этой компании Ричард когда-то превратил собственную жизнь в бесконечную войну за власть, деньги и контроль. Novacore Systems теперь мелькала в новостях почти так же часто, как его имя. Алекса устало потёрла переносицу. — Я не готова сейчас об этом думать. — Я знаю, — спокойно ответил Уилтмор. — Но вам всё равно придётся. Он не давил. Не читал лекций. Не пытался изображать второго отца. Просто констатировал факт, и от этого становилось только хуже. На четвёртый день настали похороны. Крематорий находился на окраине Санта-Моники, недалеко от океана. Современное светлое здание со стеклянными стенами и высоким белым залом больше напоминало дорогой арт-центр, чем место, куда люди приходят прощаться с мёртвыми. У входа стояли охранники, полицейские машины и чёрные внедорожники с затемнёнными стёклами. За ограждениями толпились журналисты. Вспышки камер начинались ещё до того, как кто-то выходил из машины. Кэтрин с утра почти час пыталась скрыть следы побоев на лице Алексы. Часть синяков удалось перекрыть гримом, но полностью убрать последствия драки было невозможно. Нос всё ещё выглядел чуть припухшим, а под левым глазом при определённом свете проступала тень старого синяка. Алекса смотрела на себя в зеркало в чёрном костюме и думала, что выглядит как человек, который пережил либо похороны отца, либо очень плохую ночь в подпольном бойцовском клубе. Когда чёрный, наглухо затонированный Maybach её отца, за рулём которого сидел Тревор, личный водитель Ричарда, остановился у входа, Кэтрин тихо сказала: — Не смотри на камеры. — Эй, тогда девушки всего США не смогут подрочить на мои фотки и видосы в вечерних выпусках новостей. Кэтрин бросила на неё короткий взгляд. — Алекс. — Всё, молчу. Она действительно замолчала, как только открылась дверь машины и снаружи вспыхнули камеры. Люди за ограждениями сразу ожили. Кто-то выкрикнул имя Ричарда. Кто-то звал Кэтрин. Один из журналистов успел крикнуть: — Мисс Монтгомери, есть ли у вас комментарии по поводу расследования? Уилтмор шёл рядом с ними спокойно, не ускоряя шаг. Диего появился чуть позже внутри зала. В чёрном костюме он выглядел непривычно серьёзным и взрослым. Подойдя к Алексе, он коротко сжал её плечо. — Ты как? — Как человек, которого сейчас стошнит от количества политиков в одном помещении. Уголок его рта дёрнулся. — Рад видеть, что ты жива. В зале пахло белыми лилиями, дорогими духами и свежим деревом. В первом ряду сидели люди, которых Алекса знала всю жизнь: политики, бизнесмены, старые друзья семьи, лица из детства, которые всегда появлялись рядом с Ричардом на благотворительных вечерах, приёмах и предвыборных мероприятиях. Все говорили тихо, двигались медленно и смотрели на них с одинаково выверенным выражением скорби. Гроб стоял рядом с трибуной. Открытый. Ричард выглядел почти так же, как при жизни. Идеальный костюм. Аккуратно уложенные волосы. Спокойное лицо человека, который будто просто решил прилечь ненадолго. Грим на лице создавал ощущение, будто в гробу живой человек, и от этого зрелище становилось ещё более неправильным. Даже смерть ему подготовили так, чтобы не испортить картинку. Люди один за другим выходили к трибуне и говорили примерно одно и то же: о лидерстве, о великой потере для Калифорнии, о наследии человека, посвятившего жизнь служению обществу. Алекса слушала всё это и чувствовала только нарастающее раздражение. Каждый новый “великий человек” звучал почти оскорбительно рядом с воспоминанием о том, как этот самый великий человек однажды сломал ей нос о край стола за то, что в семнадцать лет она вернулась домой пьяной. Кэтрин выступала раньше Алексы. Она держалась идеально. Спокойный голос, чёрное платье, короткая речь о человеке, которого “будет не хватать”. Ни одной лишней эмоции, ни одной ошибки. Если бы Алекса не знала правду, сама бы поверила. Когда Кэтрин вернулась на своё место, кто-то из организаторов тихо назвал имя Алексы. Она поднялась. В этот момент зал вдруг показался слишком большим. Слишком светлым. Слишком тихим. Камеры журналистов повернулись в её сторону почти одновременно. Алекса поднялась к трибуне, взяла лист с подготовленной речью и несколько секунд смотрела на текст, прежде чем поднять глаза. И встретиться взглядом с лицом отца. Вот тогда эта мысль и пришла. Не как вспышка злости или эмоциональный срыв. Наоборот, почти пугающе спокойно. А что если просто послать всё к чёрту? Сказать правду прямо здесь, перед камерами, политиками и людьми, которые последние сорок минут рассказывали о великом человеке и будущем Калифорнии. Рассказать, каким Ричард Монтгомери был за закрытыми дверями. Как ненавидел собственную дочь. Как ломал людей, которых считал своей собственностью. Разнести весь этот идеально выстроенный спектакль прямо над его гробом. Она запнулась на первой строчке, и в зале сразу стало чуть тише. Кто-то в первых рядах сочувственно опустил взгляд, журналисты подняли камеры чуть выше, принимая эту паузу за горе. Алекса машинально посмотрела в сторону Кэтрин. Та сидела неподвижно, сложив руки на коленях, с усталым лицом человека, который последние дни существовал почти на одном только усилии воли. И именно в этот момент до Алексы наконец дошло то, что раньше она бы даже не попыталась обдумать: такой взрыв ударит не по Ричарду. Ему уже всё равно. Он ударит по Кэтрин. Этого оказалось достаточно. Алекса медленно вдохнула и продолжила речь ровным, спокойным голосом. Она говорила правильные слова, написанные кем-то из PR-команды ещё ночью: о потере, памяти и человеке, который “вдохновлял миллионы”. И с каждой новой фразой всё сильнее чувствовала, насколько страшно легко у неё получается звучать убедительно. В какой-то момент ей даже показалось, что в собственном голосе она слышит интонации отца. От этой мысли по спине прошёл холод. Когда речь закончилась,  Алекса сложила лист бумаги и спустилась с трибуны. Ноги всё ещё ощущались странно чужими. Она села рядом с Кэтрин и, пока камеры были направлены в сторону очередного выступающего, почти незаметно переплела свои пальцы с её пальцами между складками чёрной ткани.