Взгляд через двор

Это случилось после их первой ночи в казарме. Се Лянь, как всегда, ввязался в историю, которую мог предотвратить любой здравомыслящий человек, но наследный принц Сянь Лэ не был здравомыслящим — он был добрым. В тот день они сопровождали его в горы, к старому отшельнику, который якобы знал секрет вечной жизни и согласился поделиться им с принцем бесплатно. Се Лянь, разумеется, не верил в вечную жизнь, но отшельник утверждал, что знает, как спасти умирающую деревню внизу — там люди гибли от странной болезни, и никто не мог помочь. — Ваше высочество, это ловушка, — в сотый раз повторил Фэн Синь, когда они поднимались по каменистой тропе. — Никто не живёт в горах сто лет и не выглядит на тридцать. — Возможно, — мягко ответил Се Лянь. — Но если есть хоть один шанс, что он знает лекарство, я должен проверить. Му Цин шёл сзади, молча перебирая в пальцах метательные ножи — шесть штук, спрятанных в рукавах. Он не говорил «ловушка». Он просто готовился к ней. Ловушка пришла, когда они вошли в пещеру. Пол под ногами ушёл вниз — не провалился, а именно ушёл, как створки гигантского капкана. Се Лянь успел отпрыгнуть к стене, Фэн Синь ухватился за выступ, а Му Цин… Му Цин не успел. Он упал вниз, в темноту, даже не вскрикнув. Только лязгнули ножи, выпавшие из рук, и гулкое эхо удара о камни — далёкое, страшное. — МУ ЦИН! — заорал Фэн Синь, забыв про всё на свете. Он уже прыгал следом, не думая, не соображая, просто повинуясь тому, что скрутило внутренности в тугой ледяной узел. Се Лянь не успел его остановить. Падение оказалось недолгим. Фэн Синь приземлился на что-то мягкое — на кучу старого тряпья или мха, расшиб колено, вывихнул плечо, но не сломал ничего. Темнота стояла кромешная, пахло сыростью, плесенью и — слабо, едва уловимо — кровью. — Му Цин! — позвал он, шаря руками вокруг. — Отзовись! Тишина. Потом — тихий, сдавленный стон. Справа. Фэн Синь пополз на звук, нащупал чужое плечо, шею, лицо — влажное, липкое. — Ты ранен. Куда? Где? — Нога… кажется, сломал… — Голос Му Цина был едва слышен, прерывался от боли. — И голова… задело… — Не смей умирать, — Фэн Синь прорычал это так, будто мог приказать смерти отступить. — Слышишь? Не смей. Он разорвал свою рубаху на полосы, на ощупь перевязал ногу — плохо, наспех, лишь бы остановить кровь. Му Цин шипел сквозь зубы, но не кричал. Никогда не кричал. Когда перевязка была кончена, Фэн Синь усадил его поудобнее, прислонив к стене, и сел рядом. Сам почти не дышал — от страха, который никак не мог прогнать. — Се Лянь сверху, — сказал он, скорее себе, чем Му Цину. — Он спустит кого-нибудь. Или выберется и приведёт помощь. Надо просто ждать. — У нас нет времени ждать, — прошептал Му Цин. — Слышишь? Фэн Синь прислушался. Снизу, из-под земли, доносился мерный гул — будто что-то огромное дышало там, в глубине, и просыпалось. — Что это? — Не знаю. Но когда проснётся полностью — нас раздавит. Или сожрёт. — Му Цин попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Хорошее место для смерти, правда? Ты всегда мечтал умереть в вонючей пещере с парнем, который называл тебя буйволом. — Заткнись, — Фэн Синь сжал его плечо так сильно, что Му Цин поморщился. — Мы не умрём. Я вытащу тебя. — Как? Ты даже не видишь, где выход. Фэн Синь замолчал. Потому что это было правдой. Стены уходили вверх на десяток метров — гладкие, скользкие, без единой зацепки. В темноте он даже направление потерял. Гул снизу стал громче. Стены дрожали. — Послушай, — вдруг сказал Му Цин, и в его голосе появилось что-то новое — тихое, почти нежное, совсем не похожее на обычную колкость. — Если мы сейчас умрём… я хочу, чтобы ты знал. — Ничего я не хочу знать. Мы не умрём. — Фэн Синь. — Му Цин нашарил его руку в темноте — слепо, наугад, но попал точно. Его пальцы были холодными, но цепкими. — Я… Ты знаешь. — Ничего я не знаю. — Врёшь. Ты всё знаешь. Просто боишься сказать первым. Фэн Синь сглотнул. В горле пересохло так, что не проглотить. — Я не боюсь, — выдавил он и тут же понял, что это ложь. Боялся. До дрожи в коленях. Потому что если сказать вслух, то это станет настоящим, а настоящее можно потерять. — Ну так скажи, — прошептал Му Цин, и в его шёпоте не было требования. Только отчаянная, последняя просьба. — Скажи, чтобы я знал. Чтобы не зря. Гул снизу превратился в рёв. Земля под ними пошла трещинами. Где-то вверху посыпались камни. — Я… — Фэн Синь сжал чужие пальцы в ответ, до хруста. — Ты же знаешь. Ты всегда знал. С первого дня, как ты разлил тот чай. Я смотрел на тебя, когда ты не видел. Смотрел и думал: «Почему у него такие руки, почему он так двигается, почему я не могу перестать…» Он запнулся. Слова застревали в горле, как колючки. — Не могу перестать о тебе думать, — выдохнул он наконец. — Даже когда ты бесишь. Особенно когда ты бесишь. Ты — как заноза, которую не вытащить. И я не хочу вытаскивать. Тишина. Только рёв снизу и стук камней. Му Цин не ответил. Но его рука поднялась — слабо, дрожаще — и коснулась лица Фэн Синя. Прошлась по скуле, по губе, по щетине на подбородке — будто запоминая на ощупь. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. — Сам дурак. Я первый сказал. — Я тоже первый. Ещё в тот день, как ты сказал про бинты. Просто не умел… — Му Цин запнулся. — Не умел говорить таких вещей. Думал, если скажу — ты засмеёшься. Или уйдёшь. Или… решишь, что я слабый. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю, — сказал Фэн Синь и вдруг наклонился — вслепую, в темноте, ткнулся лбом в лоб, носом в нос, губы где-то рядом, но не касаясь. — Даже когда хромаешь. Даже когда не можешь встать. Ты сильнее меня. — Это не так, — выдохнул Му Цин, но в голосе его было не сопротивление, а благодарность. — Так. И я… Земля под ними дрогнула в последний раз — и провалилась. --- Очнулись они уже наверху. Солнце. Глаза режет после темноты. Кто-то — Се Лянь, конечно, кто же ещё — вытащил их через какой-то секретный проход, который открылся, когда грот рухнул. Рядом суетились слуги, монахи из ближайшего храма, кто-то перевязывал Му Цина уже по-настоящему, накладывал шину на сломанную ногу. — Живы, — выдохнул Се Лянь, опускаясь на колени рядом. Бледный, испуганный, но целый. — Живы оба. Му Цин не смотрел на принца. Он смотрел на Фэн Синя. Тот сидел в двух шагах, обнимая вывихнутое плечо, и смотрел в ответ. — Мы там говорили… — начал Фэн Синь, и голос его сел. — Говорили, — кивнул Му Цин. — Я помню. — Это не потому, что мы чуть не умерли? — Фэн Синь вдруг испугался, что всё было — просто животный страх, просто желание услышать что-то тёплое перед концом. Му Цин долго смотрел на него. Потом, превозмогая боль, протянул руку — ту самую, в бинтах — и сжал пальцы Фэн Синя так, чтобы никто не увидел. — Это потому, что я правда тебя… — Он замолчал, подбирая слово. — …ценю. Очень. Сильно. Глупо. Всю жизнь так не ценил никого. Фэн Синь шумно выдохнул. И, забыв про боль, про людей вокруг, про то, что наследный принц Сянь Лэ смотрит на них с выражением «ну наконец-то!», сжал пальцы в ответ. — Я тебя тоже, — сказал он. — Ценю. И всё остальное. Му Цин фыркнул — первый раз за весь день, первый раз после падения. — «Всё остальное»? Ты бы ещё сказал «симпатизирую». — А я и говорю. Симпатизирую. Очень. Сильно. Глупо. Они смотрели друг на друга, и в глазах Му Цина, наконец, не было защиты. Не было «отойди», не было «не смотри». Было разрешение. — Дурак, — повторил Му Цин. — Знаю, — согласился Фэн Синь. Се Лянь отвернулся и сделал вид, что очень занят пересчётом камней на тропе. Но улыбка у него была такая, что её заметили бы даже слепые.