Взгляд через двор

Это случилось в тот день, когда Му Цин впервые после перелома смог пройти без трости. Фэн Синь заметил это первым — как всегда. Они возвращались с утренней тренировки (Му Цин только наблюдал, сидя на скамье, но всё равно присутствовал), и в какой-то момент Фэн Синь обернулся и увидел, что тот идёт за ним по галерее, не опираясь на деревяшку, — просто идёт, чуть прихрамывая, но ровно. — Ты… — Фэн Синь замер на месте. — Иду, — спокойно ответил Му Цин. — Не смотри на меня так, будто я воскрес. — Ты не пользовался тростью уже… шагов десять! — Пятнадцать. Я считал. Фэн Синь хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого рассмеялся — громко, открыто, на всю галерею. Подошёл к Му Цину и, не думая, просто на радостях, хлопнул его по плечу. Сильнее, чем следовало. Му Цин пошатнулся, ухватился за его локоть, чтобы не упасть, и они замерли так — слишком близко, слишком внезапно. — Извини, — сказал Фэн Синь, всё ещё улыбаясь. — Я забыл, что ты ещё… — Ничего, — перебил Му Цин и не отпустил его локоть. — Я в порядке. Он не отпускал. Фэн Синь смотрел на его пальцы, обхватившие собственную руку, и чувствовал, как под кожей начинает пульсировать — гулко, медленно, совсем не по-спортивному. — Му Цин, — позвал он тихо. — Что? — Мы с того разговора в пещере… не говорили об этом. Совсем. — Я заметил. — Ты не хочешь говорить? — А ты хочешь? — Му Цин поднял на него глаза. В них не было привычной колючести — только настороженность и что-то хрупкое, похожее на надежду. Фэн Синь открыл рот и закрыл. Потому что хотел. Очень. Но не знал, с чего начать. Как перевести разговор из «ты идёшь без трости, ура» в «я думаю о тебе каждую ночь и не могу уснуть, когда ты в соседней койке». — Пойдём куда-нибудь, — сказал он вместо этого. — Где нет людей. Му Цин не спросил куда. Просто кивнул и пошёл за ним, всё ещё держась за локоть — уже не для равновесия, а потому что мог. Они нашли укромное место в дальнем конце дворцового сада, за заброшенным павильоном, где старые персиковые деревья смыкали ветви так плотно, что сквозь них едва пробивался свет. Сюда никто не заходил — слишком запущенно, слишком далеко от главных дорожек. Фэн Синь сел на каменную ограду, жестом приглашая Му Цина рядом. Тот сел — близко, почти касаясь бедром. Некоторое время они молчали. Слушали, как ветер шевелит листву, как где-то далеко кричат павлины. Му Цин смотрел на свои руки, сложенные на коленях. Фэн Синь смотрел на Му Цина. — Помнишь, как ты сказал в пещере? — начал Фэн Синь, наконец решаясь. — Что я всё знаю, но боюсь сказать первым. — Помню. — Ты был прав. Я боялся, — Фэн Синь повернулся к нему всем корпусом. — Я до сих пор боюсь. Не того, что ты откажешь. Ты не откажешь, ты уже… Он запнулся. Потому что это было слишком самоуверенно — говорить за другого. — Ты прав, не откажу, — тихо сказал Му Цин и поднял взгляд. — Но это не значит, что мне не страшно. Мне страшнее, чем тебе. Потому что если ты… если у тебя это пройдёт. Если ты решишь, что ошибся… — Не решу. — Откуда ты знаешь? Фэн Синь не ответил словами. Он просто протянул руку и коснулся лица Му Цина — осторожно, почти благоговейно, как касаются священного предмета, который боишься разбить. Большим пальцем провёл по скуле, по краю губы, по подбородку — так же, как Му Цин когда-то делал с ним в темноте пещеры, только теперь было светло. — Я знаю, — сказал он. — Потому что когда я смотрю на тебя, у меня внутри всё переворачивается. Потому что я ревную тебя к каждому, кто говорит с тобой дольше минуты. Потому что когда ты улыбаешься — по-настоящему, не язвительно, — я готов убить за эту улыбку. Му Цин слушал, не дыша. Его глаза стали влажными — нет, он не плакал, он никогда не плакал, но что-то очень похожее на слёзы блестело в уголках. — Ты говоришь слишком много, — прошептал он. — Это плохо? — Это… — Му Цин накрыл его ладонь своей, той, что лежала у него на щеке. — Это хорошо. Но ты можешь говорить и меньше. — И что мне делать вместо этого? Му Цин посмотрел ему в глаза. Долго. Так, что Фэн Синь почувствовал, как мурашки бегут по спине, а сердце поднимается к горлу. — Догадайся, — выдохнул Му Цин. И Фэн Синь догадался. Он наклонился — медленно, давая Му Цину возможность отстраниться, отодвинуться, сказать «нет». Но Му Цин не отстранился. Наоборот — его ресницы дрогнули и опустились, и он чуть приподнял подбородок, открываясь навстречу. Их первый поцелуй был неловким. Фэн Синь слишком сильно надавил губами и задел носом чужую щёку. Му Цин дёрнулся от неожиданности, и они стукнулись зубами. Но вместо того чтобы рассмеяться или отстраниться, Фэн Синь просто придвинулся ближе, положил вторую руку на затылок Му Цина и попробовал снова. Медленнее. Осторожнее. Словно учился заново. Губы Му Цина оказались сухими и тёплыми, и сначала он не отвечал — просто замер, будто боялся спугнуть момент. Но потом, через несколько ударов сердца, его пальцы вцепились в рубашку Фэн Синя на груди, сжали ткань в кулак, и он выдохнул в поцелуй — тихо, почти беззвучно, но так, что Фэн Синь почувствовал этот выдох каждой клеткой. Поцелуй длился недолго. Может, десять секунд. Может, минуту — они не считали. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Губы у Му Цина припухли и покраснели, на щеках горел румянец, а глаза были огромными и растерянными — совсем как у того мальчишки, который когда-то разливал чай на церемонии. — Ну как? — спросил Фэн Синь хрипло. — Не ошибся? Му Цин облизал губы. Глотнул. И сказал тем самым тоном, которым обычно сообщал Фэн Синю, что его стойка неправильная: — Плохо. — Что?! — Фэн Синь отшатнулся. — Плохо, — повторил Му Цин, и в уголках его глаз заплясали чёртики. — Ты слишком много думаешь. Не надо думать. Просто делай. И, не дожидаясь ответа, он сам потянулся к Фэн Синю — и поцеловал его. Правильно. Так, как надо. С нажимом, с требованием, с языком, от которого у Фэн Синя потемнело в глазах. Когда Му Цин отстранился, он выглядел довольным, как кот, который украл рыбу со стола. — Вот так лучше, — сказал он. Фэн Синь сидел красный, растрёпанный, сбитый с толку — и абсолютно, бесповоротно счастливый. — Ты… — выдавил он. — Ты где научился? — Нигде, — Му Цин пожал плечами с невозмутимым видом. — Просто внимательно смотрел. В отличие от некоторых. — Я убью тебя. — Попробуй. — Му Цин склонил голову набок, и ямочка на его щеке — та самая, которую Фэн Синь обожал — стала видна отчётливо. — Но сначала поцелуй ещё раз. Чтобы я знал, за что умираю. Фэн Синь не заставил себя просить. Ветер качал персиковые ветви, где-то кричали павлины, а они сидели за заброшенным павильоном и учились целоваться — неумело, жадно, взахлёб, как будто боялись, что завтра этого всего не станет. Но завтра наступило. И послезавтра. И всё повторилось снова. Только на этот раз — не тайком. Потому что Се Лянь, который «случайно» проходил мимо и «случайно» заглянул за павильон, чтобы проверить, всё ли в порядке, уже начал придумывать, как объявить об их отношениях официально, чтобы никто не посмел осудить.