Высшее образование разврата

После библиотеки прошла неделя. Неделя, в течение которой Хёнджин пытался убедить себя, что ничего не изменилось. Они по-прежнему жили в одной комнате. По-прежнему спорили о громкости музыки и о том, чья очередь выносить мусор. Феликс по-прежнему ходил в одном полотенце после душа, и Хёнджин по-прежнему делал вид, что не смотрит. Но всё изменилось. Потому что теперь, когда Феликс случайно касался его руки, передавая кружку с кофе, Хёнджин вспоминал, как эти маленькие пальцы вцеплялись ему в плечи. Когда Феликс смеялся — громко, заливисто, — Хёнджин слышал за этим смехом те самые стоны, от которых у него темнело в глазах. И хуже всего было то, что Феликс знал. Он делал всё то же самое, что и раньше, но теперь в каждом его движении сквозило намерение. Он раздевался медленнее. Он задерживался в проходе между кроватями дольше, чем нужно. Он пил из кружки Хёнджина, облизывая край там, где только что были губы художника. — Ты издеваешься надо мной? — спросил как-то Хёнджин, застав Феликса за тем, что тот примерял его свитер. — Нет, — ответил Феликс, поворачиваясь к нему в слишком большом вороте. — Просто твои вещи пахнут лучше моих. И вообще, ты параноик. — Ты специально трёшься обо всё, что принадлежит мне. — Если бы я тёрся, ты бы это заметил. — Феликс подмигнул. — Или нет. Ты замечаешь только мои руки. Маленькие, изящные, художественные... — Заткнись. — Ни за что. Так они и жили в этом странном, напряжённом танце — ни друзья, ни любовники, ни враги. Просто два человека, которые не могли перестать думать друг о друге и делали вид, что могут. Сегодня у Хёнджина был экзамен по анатомическому рисунку. Он готовился к нему неделю — перерисовывал мышцы спины, пропорции черепа, изгибы позвоночника. Но ничего из этого не имело значения, потому что моделью сегодня была живая девушка. — Познакомьтесь, это Чон Хесу, — объявил профессор, вводя в аудиторию высокую брюнетку с длинными ногами и спокойным взглядом. — Она позирует для вас в обнажённом виде. Без паники, без глупых шуток. Это академический рисунок, а не порносайт. Группа захихикала. Хёнджин остался серьёзен. Хесу разделась без стеснения — скинула халат, встала на подиум в классическую позу контрапоста, опершись одной рукой на стул. Грудь, бёдра, плавная линия талии — всё было пропорционально и правильно с точки зрения анатомии. Хёнджин взял угольный карандаш, сделал первый набросок... и замер. Потому что вместо того, чтобы рисовать женскую фигуру, его рука выводила веснушки. На щеках. На плечах. На ключицах, которых у модели не было. — Чёрт, — прошептал он, переворачивая лист и начиная заново. Второй лист пошёл не лучше. Он рисовал изгиб талии — и видел перед собой прогиб Феликса, когда тот откидывался на подушки. Рисовал длину ног — и чувствовал, как эти ноги обхватывают его бёдра. К третьему листу он уже отчаялся. — Хван, у вас проблемы? — профессор заглянул через плечо. — Вы за двадцать минут испортили три листа. Это не похоже на вас. — Всё нормально, — выдавил Хёнджин. — Просто... не могу сосредоточиться. — Посмотрите на модель. Она не кусается. Хёнджин посмотрел. Хесу была красивой — длинные волосы, твёрдая грудь, кожа без единого изъяна. Её можно было рисовать бесконечно, наслаждаясь каждой линией. Но Хёнджину хотелось смотреть только на Феликса. На его узкие бёдра, на плоский живот, на россыпь веснушек по всему телу, которую можно было изучать часами. На маленькие руки, которые сейчас, наверное, сжимают телефон или пачку чипсов, или... — Хван! — голос профессора вернул его в реальность. — Вы рисуете не Хесу. Хёнджин опустил глаза. На четвёртом листе была не женщина. Это был мужской торс — с чёткими кубиками пресса, с линией волос ниже пупка, с веснушками, хаотично разбросанными по рёбрам. Это был Феликс. Копия. От и до. — Это... — начал профессор, прищурившись. — Учебный набросок, — перебил Хёнджин, быстро сворачивая лист. — Я тренировал мужскую анатомию на всякий случай. — На экзамене по женской? — Готов ко всему. Профессор недоверчиво хмыкнул, но отошёл. Хёнджин выдохнул. Руки тряслись. Он понимал, что проваливает экзамен, но ничего не мог с собой поделать. Хесу сменила позу — села на стул, положив ногу на ногу. Спина прямая, плечи расправлены. Идеально для изучения плечевого пояса. Хёнджин нарисовал плечи. Широкие, но не слишком. С ямочками в тех местах, где мышцы крепились к ключицам. Такие плечи были у Феликса, когда он спал на животе, раскинув руки в стороны. Он застонал — тихо, сквозь зубы. — Вам плохо? — спросила соседка по парте. — Аллергия, — соврал Хёнджин. — На уголь. — Уголь не вызывает аллергию. — У меня особенный случай. Он бросил карандаш, поднял руку и попросился выйти. Профессор нехотя отпустил. В туалете Хёнджин плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, с красными глазами, с угольными разводами на пальцах. — Что с тобой происходит? — спросил он своё отражение. — Ты художник. Ты рисовал сотни моделей. А сейчас не можешь отличить бабу от мужика, потому что в голове засел один веснушчатый идиот? Отражение не ответило. Только пальцы — длинные, художественные — сжали край раковины так, что побелели костяшки. *** Феликс ждал его у выхода из корпуса. Сидел на скамейке, болтал ногами, в наушниках и с кофе в руках. Увидев Хёнджина, снял наушники и улыбнулся своей солнечной улыбкой. — Ну как? Нарисовал голую тётку? Грудь там, всё такое? — Отвали, — буркнул Хёнджин, проходя мимо. — Ой, что-то ты невесёлый. — Феликс спрыгнул со скамейки и догнал его. — Провалил? — Не провалил. Но и не сдал. — То есть как это? Хёнджин остановился, повернулся к нему. Феликс стоял близко — слишком близко. Пахло кофе и тем самым сладким шампунем. Ладони, маленькие и тёплые, сжимали стаканчик, и Хёнджин не мог отвести взгляд от этих пальцев. — Я не мог рисовать, — сказал он тихо. — Потому что вместо модели видел тебя. Феликс замер. Улыбка сползла с его лица. — Что? — Ты слышал. Каждый раз, когда я пытался нарисовать женщину, у меня получался ты. Твои плечи. Твои веснушки. Твоя... — он запнулся. — Твои чёртовы руки, которыми ты всё время трогаешь мои вещи. Повисла тишина. Феликс моргнул раз, другой. Потом медленно поставил кофе на парапет. — Хёнджин, — сказал он очень спокойно. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ты на экзамене рисовал меня вместо голой бабы, потому что я засел у тебя в голове настолько, что ты не можешь смотреть на других людей? — Примерно так. Феликс издал странный звук — не то смех, не то вздох. Он провёл рукой по волосам (маленькая рука, Хёнджин заметил, какие аккуратные ногти, как блестит кольцо на мизинце) и посмотрел на художника с выражением, которое трудно было описать. — Это... — он подбирал слово. — Это пиздец, Хёнджин. — Я знаю. — Ты влип по-крупному. — Я знаю. — И я тоже влип, потому что, боже, это так горячо. — Что? Феликс шагнул вперёд, сократив расстояние до нескольких сантиметров. Теперь Хёнджин чувствовал его дыхание на своих губах. — Ты только что признался, что не можешь рисовать других людей, потому что думаешь только обо мне. Это самое романтичное дерьмо, которое я слышал в своей жизни. — Феликс улыбнулся, но на этот раз не солнечно, а как-то... опасно. — И это меня заводит. — Ты ненормальный. — Мы оба ненормальные. Это уже установленный факт. Феликс взял его за руку — маленькой ладонью сжал запястье, провёл большим пальцем по пульсу. Пульс бешено колотился. — Пойдём в общагу, — сказал Феликс. — Я покажу тебе анатомию. Живую. Прямо сейчас. — У меня пересдача через два дня. — У тебя будет два дня, чтобы тренироваться на мне. — Феликс сделал шаг назад, потянув его за собой. — Я буду твоей моделью. Сколько захочешь. Голый, в чём мать родила. И ты нарисуешь меня так, что забудешь про всех баб мира. — Это не решит проблему. — Это её углубит. — Феликс рассмеялся. — Но тебе же нравится, когда плохо, правда? Хёнджин не ответил. Он просто пошёл за Феликсом — как за блуждающим огоньком, который вёл его прямиком в пропасть. В комнате общежития Феликс закрыл дверь на щеколду. — Чтобы никто не помешал, — пояснил он. — Академический процесс. Он скинул футболку через голову — быстро, без стеснения. Веснушки на груди и плечах засветились в лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь жалюзи. — Ну? — спросил он, разводя руки в стороны. — Где твой карандаш, художник? Рисуй. Хёнджин молча достал альбом и сел на стул. Руки дрожали. Феликс устроился на своей кровати — лёг на живот, подпер голову руками, согнув ноги в коленях. Поза естественная, расслабленная. — Не двигайся, — сказал Хёнджин. — Я и не двигаюсь. Он начал рисовать. Уголь ложился на бумагу быстро, нервно — он не мог ошибиться, потому что рисовал не чужое тело, а то, которое изучил уже досконально. Линия спины, изгиб поясницы, ямочки над копчиком. Лопатки, чуть выступающие, когда Феликс лежал на руках. Веснушки — миллионы веснушек, которые Хёнджин пересчитал бы с закрытыми глазами. Феликс молчал. Только иногда вздыхал — тихо, едва слышно. Через полчаса Хёнджин отложил карандаш. — Готово, — сказал он. — Покажи. Феликс перевернулся на спину, сел и подошёл к мольберту. Посмотрел на рисунок долго, внимательно. — Это я, — сказал он наконец. — Но ты нарисовал меня... другим. — Каким? — Нежным. — Феликс провёл пальцем по линии плеча, не касаясь бумаги. — Ты видишь меня таким? На самом деле? — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Я вижу тебя таким, когда ты спишь. Когда не притворяешься клоуном. Феликс опустил глаза. Его лицо стало серьёзным — без обычной маски весёлого придурка. — Знаешь, — сказал он тихо. — Никто меня так не рисовал. Да и вообще... никто на меня так не смотрел. — Может, ты не давал. — Может, не давал. Они стояли друг напротив друга — в полумраке комнаты, среди запаха красок и дешёвого шампуня. Феликс поднял руку и коснулся пальцами щеки Хёнджина — легко, почти невесомо. — Спасибо, — сказал он. — За рисунок. — Это не подарок. Это этюд. — Подарок. — Феликс улыбнулся уже по-настоящему — без подначки, без вызова. — Самый лучший. Он потянул Хёнджина за руку, усаживая на кровать рядом с собой. Прижался плечом к плечу. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Я ревную. — К кому? — К модели. Которая была на экзамене. Я не видел её, но я уже её ненавижу. Потому что ты должен был смотреть на неё, а смотрел на меня. И это... неправильно. Я не должен радоваться, что ты провалил экзамен. Но я радуюсь. Хёнджин повернул голову. Феликс смотрел на него серьёзно, без улыбки. — Это нездорово, — сказал Хёнджин. — Да, — кивнул Феликс. — Но ты не представляешь, как мне плевать. Он поцеловал Хёнджина в уголок губ — коротко, будто ставил печать. И отстранился. — Давай я сделаю кофе, — сказал он, вставая. — А ты пока дорисуй. Я хочу себе этот рисунок. Повешу на стену, чтобы все видели, какой я нежный. Хёнджин посмотрел на его руки — маленькие, когда они насыпали кофе в турку. Посмотрел на веснушки на спине, когда Феликс потянулся к верхней полке. И взял карандаш снова. Он дорисовал. Несколько штрихов — и всё встало на свои места. А на полях, мелко-мелко, написал: «Провалить экзамен из-за тебя — лучшая оценка в моей жизни». Феликс, когда увидел эту надпись, чуть не уронил кружку с кофе. — Ты романтик, — сказал он, краснея. — Ты идиот, — ответил Хёнджин, пряча улыбку. Но они оба знали: дело не в романтике и не в идиотизме. Дело в том, что между ними образовалась трещина — нездоровая, опасная, тягучая. И вместо того чтобы заклеить её, они оба расширяли её с каждым днём.

***

После экзамена по анатомии прошло два дня. Хёнджин пересдал — с отличием, потому что рисовал уже не Феликса, а античную статую, и его пальцы наконец слушались. Но это была ложная победа. Потому что настоящая битва разворачивалась в общежитии, и оружием в ней были не карандаши, а вещи. — У меня закончились чистые трусы, — объявил Феликс в пятницу вечером, стоя посреди комнаты с корзиной белья, переполненной до отказа. — И что ты хочешь от меня услышать? — спросил Хёнджин, не отрываясь от наброска. — Что ты идёшь со мной в прачечную. — Зачем? Ты большой мальчик. Стирать умеешь. — Умею. Но мне скучно одному. И потом, — Феликс подошёл ближе и ткнул его пальцем в плечо (маленьким, тёплым, с аккуратным ногтем), — ты обещал помогать мне со стиркой в обмен на тишину по ночам. Ты забыл? — Я ничего не обещал. — А вот и обещал. В твоём сне. Считается. Хёнджин поднял голову. Феликс стоял в широких серых трениках и белой майке на бретельках, открывающей ключицы и веснушчатые плечи. Волосы были собраны в маленький хвостик на затылке, и это выглядело одновременно смешно и притягательно. — Ладно, — сдался Хёнджин, откладывая карандаш. — Но только потому, что твои трусы могут взбунтоваться и захватить комнату. — Это самая романтичная вещь, которую ты мне говорил. Они собрались в прачечную в одиннадцать вечера. В это время в подвальном помещении почти никого не было — только старые стиральные машины гудели как ульи, да лампы дневного света мертвенно освещали кафельный пол. Феликс загрузил бельё — своё и, заметив, подбросил туда пару футболок Хёнджина. Художник хотел возмутиться, но промолчал. Ему нравилось, как вещи Феликса пахнут после стирки. Его собственными вещами. — Сорок минут, — объявил Феликс, глядя на таймер. — Что будем делать? — Ждать. — Это скучно. Он уселся на стиральную машину, которая как раз перешла в режим полоскания, и барабан под ним задрожал. Феликс издал довольный звук и похлопал по месту рядом с собой. — Иди сюда. Вибрация приятная. — Это небезопасно. — Хёнджин, ты художник. Твоя идея безопасности — не пить скипидар. Иди сюда, я сказал. Хёнджин вздохнул и подошёл. Феликс схватил его за руку и усадил рядом на гуляющую машинку. Они сидели бок о бок, плечо к плечу, и вибрация проходила сквозь бёдра, вызывая странное, низкое напряжение в животе. — Я скучал, — вдруг сказал Феликс. — Мы виделись полчаса назад. — Я скучал по тебе, пока ты рисовал. Ты так сосредоточенно смотришь на бумагу, а я хотел, чтобы ты посмотрел на меня. — Ты невыносим. — Это я знаю. Феликс повернулся к нему, и в тусклом свете прачечной его глаза казались тёмными, почти чёрными. Он протянул руку и провёл пальцами по шее Хёнджина — легко, едва касаясь. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Феликс, мы в общественном месте, — прошептал Хёнджин, хотя в горле пересохло. — В одиннадцать ночи? В подвале? Тут даже крыс нет. — Есть камеры. — Они не работают с прошлого года. Я проверял. — Зачем ты проверял? Феликс улыбнулся — медленно, опасно, той самой улыбкой, от которой у Хёнджина подкашивались колени. — Я планировал это с прошлой недели. С тех пор, как мы были в библиотеке. Хотел разнообразия. — Ты псих. — Уже говорили. Феликс спрыгнул с машинки и опустился на колени прямо на холодный кафельный пол. Хёнджин смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. — Что ты делаешь? — спросил он хрипло. — Догадайся с трёх раз. Маленькие руки Феликса скользнули по бёдрам Хёнджина, расстёгивая пуговицу на джинсах. Молния поползла вниз с резким звуком, заглушенным гулом машин. Хёнджин не двигался — он боялся, что если пошевелится, то либо провалится сквозь землю, либо кончит прямо сейчас, от одного только вида. Феликс высвободил его член — уже твёрдый, пульсирующий, — и посмотрел на него снизу вверх. Его веснушки, его приоткрытые губы, его хвостик, который выбился из резинки, — всё это было неправильным, грязным, идеальным. — Ты уверен? — спросил Хёнджин на всякий случай. Вместо ответа Феликс наклонился и взял член в рот. Тепло, влажность, язык — Хёнджин вцепился в край стиральной машины, чтобы не упасть. Феликс двигался медленно, дразняще, обводя головку языком, погружаясь глубоко, насколько позволяло горло. Его маленькие руки лежали на бёдрах Хёнджина, пальцы впивались в кожу через ткань джинсов. — Феликс... — выдохнул Хёнджин, и его голос дрогнул. — Там может кто-то войти... — Пусть смотрят, — пробормотал Феликс с членом во рту, и от вибрации этого бормотания у Хёнджина потемнело в глазах. Феликс работал ртом умело, с энтузиазмом — и с каждым движением становился громче. Он мычал, стонал, чавкал, совершенно не стесняясь. В тишине прачечной эти звуки разносились как в концертном зале. — Тише, — прошипел Хёнджин, зажимая ему рот рукой — но было поздно. Феликс только ускорился. Хёнджин почувствовал, что приближается к разрядке, и отстранил Феликса за плечи. — Хватит, — сказал он хрипло. — Иначе я сейчас кончу, и это будет неинтересно. — Очень даже интересно, — Феликс облизнул губы и улыбнулся. — Но я хочу большего. Он встал с колен, потирая замёрзшие колени, и начал стягивать с себя серые треники. Под ними не было трусов — Хёнджин охнул и отвернулся, но Феликс взял его за подбородок и повернул обратно. — Ты не отводишь взгляд, когда я голый. Мы это уже проходили. — Я художник. Для меня это просто анатомия. — Врёшь. Феликс забрался на колени к Хёнджину, оседлал его прямо на стиральной машине, и бёдра художника оказались зажаты между бёдер веснушчатого соседа. Барабан внутри машины вращался, и вибрация передавалась им обоим, умножая возбуждение. — Мне нравится, когда ты сверху, — сказал Хёнджин, притягивая Феликса за талию. — А мне нравится, когда ты внутри, — ответил Феликс и сам насадился на член, без презерватива, медленно, до конца. Они оба замерли на секунду, привыкая к ощущению. Феликс выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Хёнджина. Потом начал двигаться. И застонал. Громко, откровенно, на всю прачечную. Его стоны отражались от кафельных стен, смешиваясь с шумом стиральных машин, и Хёнджин в панике оглянулся на дверь. — Тише, ради бога, — прошептал он, зажимая Феликсу рот ладонью. Феликс лизнул его ладонь и продолжил стонать, уже приглушённо, но не менее выразительно. Его маленькие руки вцепились в футболку Хёнджина, сжимая ткань на груди. Пальцы нашли соски через тонкую ткань, начали скручивать их, и Хёнджин дёрнулся, закусив губу, чтобы не закричать. — Тебе нравится, — прошептал Феликс, наклоняясь к уху. — Я знаю. Ты дрожишь. — Я дрожу, потому что ты идиот. — Нет, потому что я хорошо трахаюсь. Феликс ускорился, скача на члене Хёнджина с отчаянной энергией. Каждый толчок сопровождался шлепком — влажным, громким, неприличным. В прачечной, где чужие футболки и носки кружились в мыльной пене. Хёнджин сдался. Он откинул голову назад, прикусил костяшку пальца, чтобы не заорать, и начал толкаться навстречу, помогая Феликсу. Руками он сжал его бёдра — узкие, с ямочками на внешней стороне — и водил его вверх-вниз, контролируя ритм. — Да... да... — прошептал Феликс, громче, чем следовало. — Ещё... — Тише, — зарычал Хёнджин, но Феликс только засмеялся. — Не могу. Ты слишком хорош. Он наклонился и поцеловал Хёнджина — глубоко, грязно, с языком, и в этом поцелуе оба забыли, где находятся. До тех пор, пока в коридоре не раздались шаги. Хёнджин замер. Феликс тоже. Они затаили дыхание, прижавшись друг к другу. Член Хёнджина всё ещё был внутри Феликса, пульсируя от напряжения. Шаги прошли мимо. Дверь в прачечную не открылась. — Ушли, — выдохнул Феликс. — Продолжим? — Быстро, — скомандовал Хёнджин. — И тихо. — Попробую. Он не смог. Последние минуты Феликс кончал с тихим скулёжем, впиваясь ногтями (маленькими, чистыми, аккуратными) в плечи Хёнджина, и дрожал всем телом. Хёнджин кончил следом, глубоко внутрь, прижимая ладонь ко рту Феликса, чтобы заглушить очередной стон. Некоторое время они сидели, обнявшись, на вибрирующей стиральной машине. Машина, как назло, перешла в режим отжима, и барабан загудел ещё сильнее. — Кажется, я постирал свои джинсы заново, — сказал Феликс, посмотрев вниз. — На них теперь не только краска. Хёнджин закрыл лицо руками. — Что мы делаем со своей жизнью? — Веселимся, — ответил Феликс, слезая и поправляя одежду. Его треники были где-то на полу — в куче чужого белья. Он натянул их, не стесняясь, и протянул Хёнджину руку. — Вставай. Через десять минут стирка закончится. Хёнджин встал, застегнул джинсы (тоже, кстати, мокрые) и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над раковиной. Растрёпанный, красный, с отпечатками маленьких пальцев на шее. — У меня завтра утром лекция, — сказал он устало. — Я буду сидеть и вспоминать, как ты скакал на мне в прачечной. — И это поможет тебе законспектировать? — Феликс улыбнулся, подходя сзади и обнимая за талию. Его маленькие руки легли на живот Хёнджина. — Мне кажется, ты будешь самым возбуждённым студентом на курсе. — Ты меня добьёшь. — Только если ты сам этого захочешь. Машинка запищала, сигнализируя об окончании цикла. Феликс отпустил Хёнджина и начал выгружать бельё — влажное, тёплое, пахнущее порошком. Свои вещи он сложил аккуратно, вещи Хёнджина — в отдельную стопку. — Держи, — сказал он, протягивая стопку. — Твоя футболка теперь пахнет мной. И моя — тобой. Меняемся бактериями. Это почти как поцеловаться, только научно. — Ты псих, — повторил Хёнджин, но взял футболки. Они вышли из прачечной, оставив после себя только запах порошка и, возможно, кое-чего ещё. По пути в комнату Феликс шёл впереди, неся корзину, и его маленькая рука с аккуратными пальцами сжимала ручку так, что Хёнджин не мог отвести взгляд. — Хёнджин, — сказал Феликс, оборачиваясь. — Ты не забыл, что у нас ещё есть сушилка? — Что? — Сушилка. На втором этаже. Она гудит очень сексуально. Хочешь завтра проверить? — Я хочу спать, — отрезал Хёнджин. — Это не ответ. В комнате, когда Феликс раскладывал чистое бельё по полкам, Хёнджин подошёл к нему сзади, обнял и уткнулся носом в веснушчатую шею. — Ты пахнешь порошком, — сказал он. — Как и всё бельё в этой общаге. — Нет. Ты пахнешь по-другому. Феликс замер. Потом повернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. — Как? — спросил он шёпотом. — Не знаю. Тобой. Феликс улыбнулся — уже не опасной улыбкой, а какой-то уставшей, тёплой. — Ты становишься сентиментальным. Мне это нравится. — Ничего я не становлюсь. Просто устал. — Врёшь, — сказал Феликс, чмокнул его в нос и высвободился. — Спокойной ночи, Хёнджин. Не забудь снять джинсы перед сном, они ещё влажные. Он плюхнулся на свою кровать, натянул одеяло до подбородка и через минуту уже ровно дышал. Заснул мгновенно — как ребёнок, у которого нет ни совести, ни чувства самосохранения. Хёнджин стоял посреди комнаты и смотрел на него. На маленькие руки, выглядывающие из-под одеяла. На рассыпанные по подушке волосы. На рот, приоткрытый во сне. «Я пропал», — подумал он. И понял, что эта мысль больше не пугает его так, как раньше. Он лёг, повернулся на бок и почти час смотрел на спящего Феликса, прежде чем закрыть глаза.

***

Субботнее утро в общежитии — это святое. Никто не встаёт раньше одиннадцати, коридоры пусты, а из-под дверей тянет запахом кофе и жареного хлеба. Хёнджин любил это время — можно было работать, не отвлекаясь на крики, музыку и стук батарей. Но сегодня работа не шла. Он стоял перед большим холстом, который натянул ещё неделю назад, и смотрел на белую пустоту. Кисть в руке дрожала. Вдохновение, которое обычно приходило само, куда-то запропастилось. Вместо линий и цветов в голове крутилось только одно: вчерашняя прачечная, стиральная машина, маленькие руки на его бёдрах. — Хёнджин, ты пялишься в пустоту уже полчаса. Феликс сидел на своей кровати, поджав ноги, и листал телефон. На нём была только белая рубашка — огромная, явно не его, с закатанными рукавами, расстёгнутая почти до пупка. Под ней ничего не было. Хёнджин старался не смотреть. — Я думаю, — ответил он сухо. — О чём? — О композиции. — Врёшь. Ты думаешь о моей заднице. — Феликс. — Ладно-ладно, молчу. — Он демонстративно заклеил рот воображаемым скотчем, но глаза смеялись. Хёнджин отвернулся к холсту и закрыл глаза. Он пытался представить, что будет рисовать. Что-то большое, эмоциональное, может быть, обнажённую натуру в духе Караваджо — свет из тьмы, плоть, драма. Но перед глазами всё равно был Феликс. Веснушки. Ключицы. Пальцы, сжимающие край кровати. — Феликс, — позвал он. — М? — Ты говорил, что будешь моей моделью. Это всё ещё в силе? Феликс отложил телефон. Его лицо стало серьёзнее. — Ты серьёзно? — Я художник. Мне нужна живая натура. А ты... у тебя хорошая анатомия. — Спасибо за комплимент, прям растаял. Хёнджин подошёл к своему стеллажу с красками, выбрал масло — охру, умбру, киноварь. Потом посмотрел на Феликса. — Сними рубашку. — Прямо сейчас? — Феликс приподнял бровь. — Без ужина и цветов? — Это сеанс, а не свидание. — Обижаешь. Феликс медленно, с театральным вызовом, расстегнул оставшиеся пуговицы. Рубашка соскользнула с плеч, упала на кровать. Хёнджин сжал кисть так, что она хрустнула. Феликс был прекрасен в своём беспорядке — растрёпанные волосы, россыпь веснушек по груди и животу, маленькие соски, уже затвердевшие от утренней прохлады. Он сидел на кровати, поджав одну ногу под себя, и смотрел на Хёнджина с вызовом. — Что мне делать? — спросил он. — Сядь на стул. Тот, у мольберта. — А могу я сесть на тебя? — Нет. — Жаль. Феликс пересел на стул, выпрямил спину, положил руки на колени. Хёнджин покачал головой. — Расслабься. Это не портрет для паспорта. — А что тогда? — Не знаю. Думай о чём-нибудь приятном. Феликс закрыл глаза на секунду, потом открыл — и в них появился тот самый опасный огонь. — О тебе думаю. — Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь. Это самая лучшая концентрация в моей жизни. Хёнджин начал рисовать. Широкие мазки — охрой набросал фон, умброй — тени. Тело Феликса он писал быстро, уверенно, потому что знал его наизусть. Каждый изгиб, каждую веснушку, каждую линию, где мышцы переходят в сухожилия. Проблема была в одном: Феликс не сидел смирно. Он ёрзал, менял позу, поправлял волосы. Его руки — маленькие, изящные, с аккуратными ногтями — постоянно двигались: то теребили край стула, то скользили по животу, то касались губ. — Замри, — приказал Хёнджин. — Я пытаюсь. Мне скучно. — Я рисую тебя голым. Это не должно быть скучно. — Мне не скучно с тобой, мне скучно сидеть. Дай мне что-нибудь делать. Хёнджин вздохнул. Взял маленькую баночку с синей краской — ультрамарином — и протянул Феликсу. — Держи. — Что это? — Краска. Можешь играть с ней. Только не разлей на пол. Феликс взял баночку, открыл, макнул палец в густую синеву. Посмотрел на яркое пятно на подушечке пальца. — А можно я нарисую что-нибудь на тебе? — Нет. — Даже маленькую звёздочку? — Нет. — Зануда. Феликс начал водить синим пальцем по своей груди — рисуя линии, круги, абстрактные узоры. Синяя краска на белой коже, веснушки, просвечивающие сквозь мазки, — это было невероятно красиво. Хёнджин забыл про кисть. Он просто смотрел. — Нравится? — спросил Феликс, заметив его взгляд. — Ты похож на... не знаю... на произведение искусства. — Я весь внимание. — Идиот. — Твой идиот. Феликс встал со стула. Баночка с краской осталась на полу. Он подошёл к Хёнджину, встал за его спиной, положил руки на плечи — синие отпечатки остались на белой футболке художника. — Ты рисуешь меня, — сказал Феликс тихо. — А я хочу рисовать тебя. — Я занят. — Тогда я порисую на тебе. Прежде чем Хёнджин успел возразить, Феликс обошёл его и сел прямо на колени — лицом к лицу. Веснушчатые ноги обхватили бёдра художника, маленькие руки легли на его щёки. Пахло масляной краской и сладким шампунем. — Феликс, я пишу картину. — А я пишу тебя. Он макнул палец в умбру, лежавшую на палитре, и провёл им по скуле Хёнджина — от виска к подбородку. Ощущение было странным — краска чуть щипала, но больше всего сводило с ума прикосновение маленького пальца, скользящего по коже. — Что ты делаешь? — прошептал Хёнджин. — Превращаю тебя в холст. Феликс добавил охры на лоб, киновари — на губы. Его движения были сосредоточенными, почти профессиональными. Хёнджин сидел не дыша, чувствуя, как краска сохнет на лице, как пальцы Феликса задерживаются на ямочке над верхней губой, на изгибе челюсти. — Теперь ты тоже веснушчатый, — сказал Феликс, отстраняясь, чтобы оценить работу. — Красиво. — Ты меня разрисовал как пасхальное яйцо. — Пасхальные яйца — это скучно. А ты — Ван Гог в красках. Феликс наклонился и поцеловал его — в губы, прямо поверх киновари. Хёнджин почувствовал вкус масляной краски, смешанный со вкусом Феликса, и у него закружилась голова. — Слезь с меня, — попросил он, когда Феликс отстранился. — У нас работа. — У нас перерыв. — Нет у нас перерыва. — А вот и есть. Я объявляю перерыв. На неопределённый срок. Феликс снова прижался к нему, теперь уже теснее. Его голый торс касался груди Хёнджина, и краска, которой он разрисовал художника, отпечатывалась на его собственной коже. Синяя, охра, киноварь — они смешивались, создавая новые цвета. — Ты пахнешь скипидаром, — прошептал Феликс. — Это возбуждает. — Скипидар не может возбуждать. — Всё, что связано с тобой, может. Пальцы Феликса скользнули под футболку Хёнджина, нащупали сосок, начали его скручивать — легонько, дразняще. Хёнджин дёрнулся, ударившись спиной о мольберт, и холст зашатался. — Осторожно, — выдохнул он. — Картина. — К чёрту картину. — Это дипломный проект. — К чёрту диплом. Феликс наклонился и лизнул сосок Хёнджина через ткань футболки. Ткань намокла, стала прозрачной, и художник застонал — тихо, сквозь зубы. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он. — Это взаимно. Феликс стянул футболку с Хёнджина — та упала на пол, оставляя цветные разводы на линолеуме. Теперь они сидели друг напротив друга: голый Феликс с синими разводами на груди и Хёнджин, разрисованный охрой, умброй и киноварью. — Тебе идёт быть холстом, — заметил Феликс. — А тебе идёт быть натурщиком, который не умеет сидеть на месте. — Умею, когда захочу. Он опустил голову и поцеловал сосок Хёнджина — теперь уже без ткани, языком, покусывая, втягивая в рот. Хёнджин откинул голову назад, вцепившись пальцами в край кровати. В комнате было тихо — только влажные звуки и учащённое дыхание. — Феликс, — прошептал Хёнджин. — Мы должны... мы должны работать. — Мы работаем. — Феликс поднял голову, его губы блестели от слюны. — Я изучаю твою анатомию. Ты — мою. Взаимное обучение. — Это не входит в учебный план. — Самая лучшая часть. Феликс переключился на второй сосок, сжимая первый пальцами — маленькими, но сильными, с аккуратными ногтями, которые оставляли красные полумесяцы на коже. Хёнджин конвульсивно вздрагивал при каждом движении, и низкий стон вырывался у него из горла. — Громче, — попросил Феликс. — Я люблю твои стоны. — А я люблю, когда ты закрываешь рот. — Это неправда. Ты любишь, когда я открываю рот. Очень широко. Феликс сполз с колен Хёнджина, опустился на пол и начал расстёгивать его джинсы. Хёнджин попытался остановить его, но руки не слушались — они были в краске, в масле, в Феликсе. — Ты собираешься... сейчас? — спросил он, глядя на дверь. — А что, есть планы? — Да. Рисовать. — Я и есть твой рисунок. Феликс взял член Хёнджина в рот — глубоко, сразу, без подготовки. Краска на его губах смешалась со слюной, оставляя сине-красные следы на нежной коже. Хёнджин схватил его за волосы — не оттолкнуть, а наоборот, придержать, — и Феликс застонал от удовольствия, посылая вибрацию по всему телу художника. — Ты... невыносим... — выдохнул Хёнджин. — М-м-м, — промычал Феликс с членом во рту, и это «м-м-м» означало «я знаю». Через несколько минут Хёнджин отстранил его — на этот раз решительно. — Вставай, — сказал он хрипло. — Садись на меня. Хочу видеть твоё лицо. Феликс вытер губы тыльной стороной ладони (маленькая рука, вся в синем) и улыбнулся. — Как прикажете, мой господин. Он снова оседлал Хёнджина — теперь уже на стуле у мольберта, так, что за спиной у них красовался недописанный холст. Хёнджин сдёрнул с него штаны, достал смазку из кармана (с тех пор как Феликс появился в его жизни, он носил её с собой постоянно) и быстро подготовил обоих. Феликс опустился на член медленно, со вкусом, зажмурившись от удовольствия. Его маленькие руки упёрлись в плечи Хёнджина, пальцы впились в кожу, оставляя синие отпечатки. — Двигайся, — скомандовал Хёнджин. — Не указывай мне. — Двигайся, или я сам начну. Феликс двинулся — сначала плавно, потом быстрее, отбивая ритм бёдрами. В комнате стоял запах масляной краски, секса и чего-то ещё — терпентина, пота, безумия. — Ты такой красивый, когда кончаешь, — прошептал Феликс, наклоняясь к самому уху. — Я хочу видеть это снова. И снова. — Ты меня убьёшь. — Но счастливым. Феликс ускорился. Хёнджин смотрел на него — на веснушки, на приоткрытый рот, на длинную шею, на синие разводы краски на груди, которые расплывались от пота. И чувствовал, что падает. Не в пропасть — в самого Феликса. Он кончил с глухим стоном, вжимаясь лицом в грудь Феликса, пачкаясь в краске. Феликс кончил следом — тихо, только дрожь и выдох, и упал ему на плечо. Они сидели так несколько минут, облепленные друг другом, краской и потом. — Ты испортил мою картину, — сказал наконец Хёнджин, кивая на холст. На белом фоне красовался яркий синий отпечаток ладони — маленькой, пятипалой. Феликса. — Это не испортил. Это улучшил. — Феликс повернул голову, посмотрел на отпечаток. — Подпишу. «Феликс, веснушчатый вандал, 2026 год». — Ты невыносим. — А ты меня терпишь. Уже вторую неделю. Хёнджин усмехнулся — впервые за долгое время. Помог Феликсу слезть, отнёс его на кровать, укрыл пледом. Потом вернулся к холсту и долго смотрел на синюю ладошку. Он не стал её закрашивать. Вместо этого он взял тонкую кисть и обвёл отпечаток золотым контуром. Как нимб. Как реликвию. Как доказательство того, что даже в самом грязном, нездоровом, неправильном может быть что-то святое. Феликс, закутанный в плед, наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. — Хёнджин, — позвал он. — М? — Я люблю тебя. Хёнджин замер. Кисть замерла в воздухе. — Не говори таких вещей, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что это всё усложняет. — А оно и так простое? — Феликс сел на кровати, плед сполз, открывая краску на груди. — Мы трахаемся в библиотеках, прачечных и перед мольбертами. Мы рисуем друг друга голыми. Ты провалил экзамен, потому что думал обо мне. Это уже сложно, Хёнджин. Очень сложно. — И ты решил добавить к этому ещё и любовь? — Я не решал. Она сама добавилась. Хёнджин опустил кисть, подошёл к кровати, сел на край. Взял маленькую руку Феликса в свои — длинные пальцы художника переплелись с короткими, сильными пальцами веснушчатого парня. — Я не умею этого, — сказал Хёнджин. — В чувства. В отношения. Я умею только рисовать. — А я умею только любить. — Феликс улыбнулся, но в глазах стояли слёзы. — Мы отличная команда. Ты рисуешь, я люблю. А потом мы меняемся. Хёнджин молчал долго. Потом наклонился и поцеловал Феликса — в лоб, прямо в синий отпечаток пальца, который остался там раньше. — Я тоже тебя... — начал он, но Феликс прижал палец к его губам. — Не надо слов. Нарисуй меня. Ещё раз. Завтра. Послезавтра. Всегда. — Договорились. Они легли рядом — голые, в краске, в сперме, в чём-то новом, чему ещё не придумали названия. Феликс уснул первым, прижавшись носом к плечу Хёнджина. Художник долго смотрел на синюю ладошку на холсте — единственное, что осталось от этого дня нетронутым временем. А потом закрыл глаза и провалился в сон, где не было ни экзаменов, ни красок, ни общаги. Только маленькие руки, обнимающие его за шею, и шёпот: «Ты мой холст. И я никогда не закончу эту картину».

***

В художественной академии была традиция: после сдачи сессии устраивать вечеринку в главном корпусе. Студенты приносили выпивку, закуски и плохие идеи. Преподаватели делали вид, что не замечают, пока кто-нибудь не разбивал античную вазу. Хёнджин ненавидел эти вечеринки. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много возможностей для неловкости. Но сегодня у него не было выбора — его однокурсница Чон Хесу (та самая модель с экзамена) лично пришла в комнату и заявила: — Хван, ты придёшь. Иначе я скажу профессору, что ты рисовал на зачёте не меня, а своего соседа. — Шантаж? — уточнил Хёнджин. — Дружеская забота. Феликс, который лежал на кровати в наушниках, выдернул один и спросил: — Куда это мы идём? — Никуда, — ответил Хёнджин. — На вечеринку, — перебила Хесу. — Ты тоже приходи. Тот самый сосед? Тот, которого рисовали? Феликс расплылся в улыбке. — О, я пойду с огромным удовольствием. — Тебя не приглашали, — сквозь зубы сказал Хёнджин. — Теперь пригласили, — парировала Хесу и вышла, оставив дверь открытой. Феликс спрыгнул с кровати, подошёл к Хёнджину, положил руки ему на плечи (маленькие, тёплые, с колечком на мизинце) и заглянул в глаза. — Ты боишься, что я напьюсь и буду танцевать на столах? — Я боюсь, что ты напьёшься и будешь делать вещи, о которых мы потом пожалеем. — Я никогда не жалею о том, что делаю с тобой. — Это потому что у тебя отсутствует инстинкт самосохранения. Феликс чмокнул его в щёку и убежал выбирать одежду. *** Вечеринка была в самом разгаре, когда они пришли. Главная аудитория была превращена в импровизированный танцпол — стулья сдвинуты к стенам, на столах — пластиковые стаканчики с дешёвым вином, в углу — колонки, из которых бил тяжёлый бас. Хёнджин держался у стены, сжимая в руке стакан с минералкой. Феликс, напротив, сразу вписался в толпу — он улыбался, шутил, танцевал с кем-то из первокурсников. На нём была чёрная шелковая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, узкие джинсы и маленькая серебряная цепочка на шее. «Он слишком красив для этого места», — подумал Хёнджин и сделал глоток. — Хван! — Хесу подплыла к нему с двумя стаканами. — Ты скучаешь в углу, как привидение. Иди танцевать. — Я не танцую. — А твой сосед танцует. И очень хорошо, между прочим. — Она кивнула в сторону Феликса, который сейчас двигался в ритме музыки, откровенно виляя бёдрами. — Вы с ним... того? — Чего? — Ну, вы трахаетесь? Хёнджин поперхнулся минералкой. — Это личное. — Я так и знала, — Хесу ухмыльнулась. — Он смотрит на тебя так, будто ты его личный наркотик. И ты на него — так же. Это мило. — Это не мило. Это проблема. — Счастливая проблема. Она оставила его и уплыла в толпу. Хёнджин остался один, сжимая стакан, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёмное и липкое. Ревность. Он ревновал Феликса к каждому, кто с ним танцевал. К каждой девушке, которая касалась его плеча. К каждому парню, который смотрел на его открытую шею. «Это нездорово, — сказал он себе. — Ты не имеешь на него прав. Вы просто... соседи. Которые иногда трахаются». Но когда какой-то парень в кожаной куртке положил руку на талию Феликса, Хёнджин поставил стакан и направился к ним. Феликс увидел его за три метра. Улыбнулся, извинился перед парнем и пошёл навстречу. — А вот и мой личный призрак, — сказал он, когда Хёнджин подошёл. — Ты выглядишь так, будто собрался кого-то убить. — Этого парня в куртке. — Ревнуешь? — Душишься. — Мне нравится. — Феликс взял его за руку и потянул за собой. — Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать. Они прошли через толпу, мимо танцующих тел, мимо колонок, мимо профессора теории цвета, который тайком пил виски из кружки «Лучший преподаватель». Феликс открыл какую-то дверь в конце коридора — подсобку, забитую старыми мольбертами, рулонами холстов и коробками с красками. — Здесь, — сказал он, закрывая дверь на щеколду. — Это подсобка. — Уютная подсобка. Света почти не было — только тусклая лампа под потолком. Пахло пылью, скипидаром и чем-то сладким — Феликсом. — Зачем мы здесь? — спросил Хёнджин, хотя знал ответ. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо сейчас. Пока они там танцуют. — Ты пьян? — Немного. — Феликс придвинулся ближе, обнял Хёнджина за шею. — Но я хотел этого ещё до того, как выпил. Я всегда хочу тебя. Он поцеловал Хёнджина — жадно, с языком, с прикусом, прижимая его спиной к стеллажу с банками. Художник ответил, чувствуя, как алкоголь и желание ударяют в голову. — Феликс... здесь же вечеринка. Через стенку люди. — Тем лучше. Маленькие руки Феликса уже расстёгивали ширинку на джинсах Хёнджина, ловко, привычно. Пальцы скользнули внутрь, обхватили член, начали двигаться — медленно, дразняще. — Ты с ума сошёл, — прошептал Хёнджин, но не остановил. — Давно. Феликс опустился на колени прямо на пыльный пол подсобки. Расстегнул пуговицу, стянул джинсы вместе с боксерами, и его маленькие руки взяли член Хёнджина — такой контраст: изящные пальцы на пульсирующей плоти. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — сказал Феликс, глядя снизу вверх. — А потом трахнул меня. Громко. Чтобы все слышали. — Ты ненормальный. — Твоя ненормальность. Он взял член в рот — глубоко, сразу, без подготовки. Хёнджин застонал, вцепившись в спинку старого стула. Феликс работал языком, губами, горлом, издавая влажные, громкие звуки, которые в тишине подсобки казались оглушительными. — Тише, — прошипел Хёнджин, хотя сам тяжело дышал. — Нас услышат. Феликс оторвался от члена на секунду, облизнул губы и улыбнулся. — Я надеюсь. Он продолжил — теперь ещё активнее, ещё громче. Чавканье, всхлипы, стоны — Феликс делал это специально, Хёнджин это знал. Он хотел, чтобы за дверью кто-то остановился. Хотел, чтобы сплетни разлетелись по всей академии. Хёнджин почувствовал, что близко, и отстранил Феликса за плечи. — Хватит. — Почему? — Феликс выглядел разочарованным. — Потому что я хочу кончить в тебя. А не в твой рот. Феликс встал, потирая замёрзшие колени, и прислонился к столу. Развернулся, опираясь на локти, и посмотрел на Хёнджина через плечо. — Ну? Иди сюда. Хёнджин подошёл, прижался к его спине, руками расстегнул джинсы Феликса, стянул их вместе с трусами. Подготовка — быстрая, на остатках смазки из кармана (Хёнджин уже не выходил из дома без неё). И потом — толчок, резкий, глубокий. Феликс закричал. Не застонал, не всхлипнул — закричал. Громко, на всю подсобку, на весь коридор. — Феликс! — зашипел Хёнджин, зажимая ему рот ладонью. — Ты что творишь?! Феликс лизнул его ладонь и прошептал: — То, о чём мы оба мечтали. Он начал двигаться сам — откидываясь назад, насаживаясь на член Хёнджина, и с каждым движением издавал звуки: сладкие, протяжные, слишком громкие. Он явно не сдерживался. Наоборот — он усиливал их. — А-а-ах... Хёнджин... да, вот так... ещё... — Там люди, — простонал Хёнджин, чувствуя, как пульсирует член внутри тугих стенок. — Пусть слышат. Пусть знают, кому я принадлежу. Слова Феликса — горячие, пьяные, бесстыдные — ударили Хёнджина в самое нутро. Он ускорился, вколачиваясь в Феликса грубо, глубоко, так, что старый стол скрипел и подпрыгивал. Феликс стонал уже не в ладонь — он стонал в пустоту, и эти стоны отражались от стен, просачивались под дверь. — М-м-м... да... да... я сейчас... я кончаю... — Тихо, — повторил Хёнджин, но сам уже не мог молчать. Его собственные стоны — низкие, хриплые — смешивались со стонами Феликса. Они кончили почти одновременно. Феликс — с тихим скулёжем, обмякая на столе, Хёнджин — с рычанием, вжимаясь в него до предела. Тишина. Только тяжёлое дыхание и гул музыки из-за стены. — Ты... — начал Хёнджин, отстраняясь и поправляя одежду. — Ты специально, да? — Ага, — выдохнул Феликс, поворачиваясь к нему. Его лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу, глаза блестели. — Хотел, чтобы все знали. — Что знали? — Что ты мой. И что я твой. — Это и так все знают. — Не все. Тот парень в кожаной куртке — не знал. Теперь узнает. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял маленькую руку Феликса, поднёс к губам и поцеловал каждый палец — от основания до кончика. — Ты идиот, — сказал он. — Твой идиот. — Пошли отсюда, пока нас не нашли. Они вышли из подсобки — Феликс впереди, сияющий как медный пятак, Хёнджин сзади, прячущий улыбку в воротник. В коридоре никого не было — но Хёнджин знал, что сплетни уже разлетаются. — Хван! — окликнул его кто-то из однокурсников. — Ты чего такой красный? — Жарко, — ответил Хёнджин. — А чего твой сосед улыбается как кот, который съел сметану? — Он всегда такой. Феликс обернулся, подмигнул и тихо сказал: — Сметана была очень вкусная. Хёнджин толкнул его в плечо, но без злости. Они вышли на улицу, в холодный ночной воздух. Звёзды над академией горели ярко, и Феликс запрокинул голову, любуясь ими. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Давай не будем делать вид, что это просто секс. — А что это? — Не знаю. Но больше, чем просто секс. Хёнджин стоял рядом, глядя на профиль Феликса — веснушки, длинные ресницы, маленькое кольцо в ухе. — Ладно, — сказал он. — Ладно — что? — Не будем. Феликс повернулся к нему и улыбнулся — не своей обычной, солнечной улыбкой, а другой, тихой, почти несмелой. — Ты сейчас был очень романтичным. Я чуть не растаял. — Не растаивай. Нам ещё возвращаться в общагу. — Пойдём пешком? Долго. — Пойдём. Мне нужно остыть. Они пошли по пустынной улице, плечо к плечу, иногда касаясь руками. Феликс всю дорогу болтал о ерунде — о том, что у них кончился кофе, что надо бы купить новый коврик в душ, что комендантша, кажется, догадывается. Хёнджин слушал и улыбался в темноту. Когда они зашли в общагу, Феликс вдруг остановился. — Хёнджин. — Что? — Ты не пожалеешь? О том, что они услышали? Хёнджин подумал. О сплетнях, о репутации, о профессорах, которые могут узнать. И понял, что ему плевать. — Нет, — сказал он. — Не жалею. — Правда? — Правда. Феликс просиял. Вскочил на цыпочки, чмокнул Хёнджина в губы и побежал вверх по лестнице, прыгая через ступеньки. — Феликс, не бегай! — крикнул Хёнджин. — Догони! Он побежал следом. В груди колотилось сердце — от бега, от смеха, от того, что он, кажется, начал сдаваться. Не войне — потому что войны не было. А чему-то большему, чему у них даже названия не было.