Высшее образование разврата

После вечеринки в академии прошло три дня. Три дня, в течение которых Хёнджин ловил на себе странные взгляды в коридорах, а Феликс ходил с видом кота, который уронил вазу и его за это погладили. Слухи разлетелись быстро. Кто-то слышал стоны из подсобки. Кто-то видел, как они выходили вместе, красные и растрёпанные. Кто-то просто додумал остальное. — Хван, ты теперь местная звезда, — сказала Хесу на паре. — Весь курс обсуждает, как громко твой сосед кончает. — Не твоё дело, — буркнул Хёнджин. — Я не осуждаю. Даже завидую. Мой бывший молчал как партизан. Хёнджин сделал вид, что слушает лекцию, но в голове стучало только одно: Феликс. Феликс, который с утра был слишком тихим. Не подкалывал, не лез обниматься, не пил из его кружки. Просто сидел на кровати, листал телефон и улыбался в экран. Это бесило. — Ты чего такой кислый? — спросил Хёнджин, когда вернулся в комнату. — Ничего, — ответил Феликс, не поднимая головы. — Ты уже час пялишься в телефон. — Общаюсь с другом. — С каким? Феликс наконец поднял глаза. В них блестел тот самый опасный огонёк — но направлен он был не на Хёнджина. — С Минхо. С баскетбольной команды. Помнишь, он был на вечеринке в кожаной куртке?. Очень симпатичный. И он меня пригласил завтра на кофе. У Хёнджина внутри всё оборвалось. — Что? — На кофе. Встреча. Свидание, наверное. — Феликс пожал плечами с напускным безразличием. — Ты же не против? Мы не пара, мы просто... соседи, которые иногда. Он не договорил, но Хёнджин понял. Это была месть. Или проверка. Или игра — самая опасная, в которую Феликс когда-либо играл. — Не ходи, — сказал Хёнджин тихо. — Почему? — Потому что я не хочу. — Ты не мой парень, Хёнджин. Ты сам это говорил. «Не надо слов», «не усложняй». Вот я и не усложняю. Просто пью кофе с парнем, который на меня смотрит. Феликс встал, потянулся — медленно, демонстративно. Маленькие руки закинулись за голову, край футболки приподнялся, открывая полоску живота с россыпью веснушек. Хёнджин сжал кулаки. — Ты делаешь это специально. — Что именно? — Провоцируешь меня. — А если и так? — Феликс подошёл вплотную, посмотрел снизу вверх (он был чуть ниже, и это сводило Хёнджина с ума). — Что ты сделаешь? Запрешь меня в комнате? Скажешь, что я твой? Ты же не решаешься. — Решаюсь. — Не похоже. Феликс отвернулся и пошёл к двери. — Я в душ. Не скучай. Дверь закрылась. Хёнджин остался один в комнате, сжимая край стола так, что побелели костяшки. В груди кипело. Тёмное, липкое, нездоровое чувство разливалось по венам, заглушая голос разума. «Он играет с тобой. Он хочет, чтобы ты отреагировал. Не ведись». Но он повёлся. *** На следующий день Феликс оделся так, будто собрался на подиум. Чёрные облегающие джинсы, белая футболка с глубоким вырезом, тонкая серебряная цепочка, волосы уложены. Он пах дорогим парфюмом — не тем сладким шампунем, а чем-то новым, чужим. — Ты накрасился? — спросил Хёнджин, заметив подводку на глазах. — Немного. Минхо любит стрелки, — соврал Феликс. — Пока. Он вышел. Хёнджин сидел, не двигаясь, пять минут. Потом встал, натянул первую попавшуюся толстовку и вышел следом. Он не знал, куда они пошли. Но угадал — маленькое кафе в двух кварталах от общаги, то самое, где они иногда брали кофе с собой. Хёнджин зашёл внутрь через чёрный ход и сел за столик в углу, откуда был виден вход. Через десять минут вошёл Феликс. А через минуту — тот самый парень. Минхо. Красивый (Феликс не соврал), плечистый, с лёгкой небритостью и самоуверенной улыбкой. Он положил руку на талию Феликса, когда они садились. Хёнджин сжал кружку с остывшим кофе. Феликс делал вид, что ему весело. Он смеялся, поправлял волосы, касался руки Минхо — и при этом краем глаза смотрел прямо на столик Хёнджина. Он знал, что художник здесь. Он хотел, чтобы он здесь был. Это продолжалось двадцать минут. Феликс пил латте, Минхо рассказывал что-то про баскетбол, а Хёнджин сидел в углу и чувствовал, как ревность разрывает его изнутри. Потом Минхо наклонился к Феликсу слишком близко. Что-то прошептал на ухо. Феликс улыбнулся — кокетливо, приторно — и кивнул. Этого было достаточно. Хёнджин встал, подошёл к их столику и взял Феликса за запястье — маленькое, хрупкое, с цепочкой от часов. — Мы уходим, — сказал он ледяным тоном. — Эй, чувак, — возмутился Минхо. — Мы тут заняты. — Теперь нет. Феликс не сопротивлялся. Он даже не сделал вид, что удивлён. Просто поднялся, взял свой телефон и послушно пошёл за Хёнджином, бросив через плечо Минхо: — Извини, в другой раз. — В другой раз не будет, — бросил Хёнджин, не оборачиваясь. Они вышли из кафе. Феликс молчал, пока они не отошли на достаточное расстояние. Потом тихо засмеялся. — Сработало, — сказал он. — Заткнись. — Ты ревнуешь. Это так мило. — Я сказал, заткнись. Хёнджин развернул его, прижал спиной к стене ближайшего переулка — грязной, в трещинах, с запахом мочи и дешёвого пива. Феликс охнул, но не испугался. Наоборот — его глаза загорелись. — Наконец-то, — прошептал он. — А то я думал, ты никогда не решишься. — Ты специально всё это устроил. Кафе. Минхо. Стрелки. Чтобы я тебя забрал. — Догадливый, — Феликс улыбнулся своей самой опасной улыбкой. — И что ты теперь сделаешь? Хёнджин схватил его за подбородок — грубо, сжимая пальцами челюсть. Феликс не сопротивлялся. Он смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде были и вызов, и мольба, и что-то ещё — тёмное, голодное, такое же нездоровое, как у самого Хёнджина. — Я сделаю так, что ты забудешь, как зовут этого Минхо, — сказал Хёнджин. — И всех остальных тоже. — Докажи. Он впился в губы Феликса поцелуем — жёстким, почти жестоким, с прикусами и языком. Феликс застонал в его рот — громко, специально, на весь переулок. Маленькие руки вцепились в толстовку Хёнджина, сжимая ткань на груди. — Тихо, — прорычал Хёнджин, отрываясь от губ. — Не хочу. — Будешь. Он зажал рот Феликса ладонью — той самой, с длинными художественными пальцами, — и второй рукой расстегнул его джинсы. Феликс дышал через нос, тяжёлыми, сбивчивыми выдохами, и его глаза — расширенные, блестящие — не отрывались от лица Хёнджина. — Ты хотел, чтобы я был собственником? — прошептал Хёнджин, входя в него резко, без подготовки. Феликс застонал в ладонь, выгибаясь дугой. — Вот я собственник. Ты мой. Только мой. Никаких Минхо, никаких кофе, никаких «в другой раз». Феликс кивнул, насколько мог. Его маленькие руки скользнули под толстовку Хёнджина, пальцы нашли соски, начали скручивать их — и художник дёрнулся, зарычав сквозь зубы. — Ты... меня... убьёшь, — выдохнул Феликс, когда Хёнджин убрал ладонь от его рта. — Ты первый начал. Хёнджин двигался грубо, глубоко, вколачиваясь в Феликса так, что тот бился затылком о стену. Феликс не сдерживался — он стонал открыто, громко, срываясь на крик: — А-а-ах... Хёнджин... да... вот так... ещё... — Люди смотрят, — прошептал Хёнджин, хотя в переулке никого не было. — Пусть смотрят, — простонал Феликс. — Пусть видят, чей я. — Ты мой? — Да... твой... всегда был... Хёнджин ускорился, чувствуя, что близок. Феликс кончил первым — с тихим скулёжем, впиваясь ногтями в плечи художника. Его маленькие руки дрожали. Его веснушки горели на бледном лице. Его губы — припухшие, красные — шептали имя Хёнджина как молитву. Хёнджин кончил следом, глубоко внутрь, прижимая Феликса к стене так сильно, будто хотел, чтобы тот стал частью его. Некоторое время они стояли, тяжело дыша. Потом Хёнджин отстранился, помог Феликсу поправить одежду, вытер его лицо рукавом толстовки — слёзы, подводка, грязь. — Ты псих, — сказал Феликс, улыбаясь. — Ты первый начал. — Я знаю. И я бы сделал это снова. — Знаю. Они вышли из переулка на оживлённую улицу, и никто не обратил на них внимания. Два парня — один в разрисованной толстовке, другой в расстёгнутых джинсах — шли домой, держась за руки. Когда они зашли в комнату общежития, Хёнджин закрыл дверь на щеколду. Феликс стоял посреди комнаты, всё ещё улыбаясь, но в глазах появилась неуверенность — он не знал, чего ждать дальше. Переулок был одним уровнем. Комната — совсем другим. — Раздевайся, — сказал Хёнджин. — Я только что оделся. — Я сказал — раздевайся. Голос не терпел возражений. Феликс медленно стянул футболку, расстегнул джинсы, оставшись в одних трусах. Его маленькие руки дрожали — от холода, от возбуждения, от предвкушения. Веснушки на груди и плечах казались особенно яркими в тусклом свете настольной лампы. — Ложись на кровать, — приказал Хёнджин. — На спину. Руки над головой. Феликс послушно лёг, устроившись на подушках. Вытянул руки вверх, запястья вместе, как просили. Хёнджин навис над ним, взял его за запястья и развёл их в стороны, прижимая к кровати — широко, почти до предела. Феликс не сопротивлялся. Только смотрел снизу вверх, и в его взгляде были и покорность, и вызов одновременно. — Ты думал, что можешь играть со мной? — прошептал Хёнджин, наклоняясь к его лицу. — Устраивать свидания, чтобы меня ревновать? Флиртовать с каким-то Минхо, пить с ним кофе, позволять ему трогать тебя? — А ты ревновал, — выдохнул Феликс. — Очень. Хёнджин поцеловал его — глубоко, медленно, смакуя. Феликс ответил, пытаясь высвободить руки, но Хёнджин держал крепко, не отпуская. — Не дёргайся, — сказал он в губы. — Сегодня я делаю, что хочу. Он отстранился, залез в ящик своей тумбочки — в самый дальний угол, за пачкой старых конспектов, где лежали вещи, о которых Феликс не знал. Достал небольшой силиконовый дилдо — среднего размера, гладкий, с лёгкой изогнутой формой и присоской на основании. Тёмно-синий, почти чёрный. Феликс расширил глаза. — Это... откуда? — Заказал в интернете. Думал, пригодится. — Хёнджин сжал игрушку в руке, демонстрируя. — Для таких случаев, как сегодня. — Ты собирался меня трахать игрушкой? — Я собираюсь тебя наказать. Внутри Феликса что-то перевернулось. Страх? Возбуждение? Желание? Всё вместе. Он смотрел, как Хёнджин достаёт смазку, как его длинные художественные пальцы открывают тюбик. Как он наносит прозрачный гель на силикон, равномерно, тщательно, не спеша. — Хёнджин... — голос Феликса сел. — Что? — Хёнджин поднял взгляд. — Передумал? — Нет. Просто... — Феликс облизал пересохшие губы. — Просто... не останавливайся. Хёнджин усмехнулся. Снова прижал запястья Феликса к кровати — на этот раз одной рукой, больно сжимая кости. Второй рукой раздвинул его бёдра шире. Колени Феликса почти касались груди, открывая всё: влажный вход, покрасневшую кожу, то, как он уже дрожал от ожидания. — Руки не убирай, — приказал Хёнджин. — Будешь двигаться — начну сначала. — А если я специально буду двигаться? — Тогда я не дам тебе то, чего ты хочешь. Феликс замер. Он знал, что Хёнджин не шутит. Хёнджин приставил дилдо к его входу. Кончик коснулся разгорячённой кожи, и Феликс вздрогнул. Художник начал вводить — медленно, очень медленно, наблюдая за лицом Феликса. Как расширяются зрачки. Как приоткрываются губы. Как маленькие руки сжимают простыню, но не двигаются с места. — Ах... — выдохнул Феликс, когда дилдо вошёл наполовину. — Хёнджин... это... — Что? — Много... — Терпи. Хёнджин толкнул глубже. Феликс застонал — низко, сдавленно, в горле. Игрушка скользила внутри, заполняя его, растягивая, дразня. Когда она вошла до основания, Феликс выдохнул с облегчением — и тут же напрягся снова, потому что Хёнджин начал двигать ею. Медленно. Выводил почти до конца, задерживал на секунду и снова погружал. Ритмично, жестоко-спокойно. — Пожалуйста... — прошептал Феликс через несколько толчков. — Что «пожалуйста»? — Быстрее... глубже... я не выдержу так медленно... — Не заслужил. Хёнджин ускорился, но совсем чуть-чуть. Дилдо нажимал на простату с каждым толчком, и Феликс выгибался, пытаясь поймать этот момент, но Хёнджин специально менял угол, дразнил, не давал полного удовольствия. — Хёнджин... — Феликс скулил — жалобно, отчаянно. — Пожалуйста... я больше не буду... ни с кем... ни кофе... ни Минхо... — Мало, — отрезал художник. Он ускорился ещё, и теперь дилдо входил быстро, грубо, с каждым толчком выбивая из Феликса полустон-полувсхлип. Маленькие руки дёрнулись, пытаясь ухватиться за что-то, но Хёнджин тут же прижал их обратно к подушке. — Я сказал — не двигаться. — Но я... — Но ты — моя игрушка сегодня. Не человек. Игрушка, которую я трахаю, когда хочу, как хочу. Феликс заплакал — тихо, без звука, только слёзы потекли из глаз, смешиваясь с потом. Не от боли — от переизбытка ощущений. От того, что его так долго дразнили. От того, что он получил то, о чём просил, но не совсем. Хёнджин заметил слёзы, на секунду замер. Потом продолжил, но чуть мягче. — Терпи, — повторил он, но голос потеплел. — Я терплю, — всхлипнул Феликс. — Но я хочу тебя... не это... тебя... — Кого? — Тебя, Хёнджин. Твой член. Внутри меня. Пожалуйста. — Скажи, кто ты. — Твой... я твой... — Чей? — Твой, Хёнджин. Только твой. Ничей больше. Никогда. Хёнджин остановился. Вытащил дилдо — медленно, позволяя Феликсу почувствовать каждый миллиметр выхода. Феликс всхлипнул от пустоты, от отсутствия давления, от жжения. — Пожалуйста, — прошептал он. — Войди в меня. Я хочу чувствовать тебя. Не игрушку. Тебя. Хёнджин отбросил дилдо в сторону. Тот с глухим стуком упал на пол. Навис над Феликсом, прижал его запястья к кровати — по-прежнему широко, жёстко — и одним толчком вошёл. Без подготовки, без лишних движений. Только член, твёрдый, горячий, живой. Феликс закричал — от облегчения, от удовольствия, от того, что наконец получил то, о чём умолял последние десять минут. — Да... да... вот так... — выдохнул он, вцепляясь ногтями в плечи Хёнджина — насколько позволяли прижатые руки. — Только ты... никто больше... — Никто, — согласился Хёнджин, начиная двигаться. — Только я. Всегда только я. Он двигался грубо, глубоко, с каждым толчком вколачивая в Феликса своё обещание. Феликс стонал — громко, открыто, не сдерживаясь. Соседи наверху застучали по батарее, но им было всё равно. — Хёнджин... я сейчас... — Я тоже... вместе... — Кончай в меня... залей меня... чтобы я чувствовал тебя всю ночь... Хёнджин кончил с рычанием, уткнувшись лицом в веснушчатую шею, впиваясь зубами в плечо. Феликс кончил следом — с протяжным стоном, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг члена Хёнджина так сильно, что у того потемнело в глазах. Они лежали, тяжело дыша, сплетённые в единое мокрое тело. Через несколько минут Хёнджин пришёл в себя, отпустил запястья Феликса. На коже остались красные полосы — следы пальцев. Художник поцеловал их, один за другим, от основания ладони до кончиков пальцев. — Ты в порядке? — спросил он. — В полном, — выдохнул Феликс, ещё дрожа. — Но если ты когда-нибудь ещё раз достанешь эту штуку без моего ведома, я обижусь. — А если с твоего? — Тогда... — Феликс слабо улыбнулся, потянувшись к краю кровати, где на полу валялся дилдо. — Тогда купим побольше. И с вибрацией. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. Феликс притянул Хёнджина ближе, уткнулся носом в его грудь. Маленькие руки гладили его спину, успокаивающе, нежно. — Хёнджин. — М? — Минхо — просто друг. Я не собирался с ним встречаться. Я хотел, чтобы ты приревновал. — Я знаю. — И ты всё равно приревновал. — Очень. — Мне понравилось. — Извращенец. — Твой извращенец. Хёнджин поцеловал его в макушку. — Больше так не делай, — попросил он. — Не обещаю. — Тогда я снова достану игрушку. — Обещаю, — быстро сказал Феликс и захихикал. Они лежали обнявшись, пока за окном не стемнело. Хёнджин всё ещё чувствовал вкус слёз на губах Феликса. Феликс всё ещё чувствовал внутри тепло, оставшееся после члена Хёнджина. А на полу, у кровати, лежал тёмно-синий дилдо — напоминание о том, что игры могут быть разными. И что иногда наказание слаще похвалы. — Хёнджин, — сонно пробормотал Феликс. — М? — Купим. С вибрацией. — Спи давай. — Не могу. Я думаю о вибрации. — Тогда думай молча. Феликс тихо засмеялся, прижался крепче и уснул. А Хёнджин долго смотрел в потолок, перебирая в памяти: кафе, ревность, переулок, игрушка, слёзы, крик. И понимал — это только начало. Потому что с каждым днём они заходили всё дальше. В ту самую нездоровую, липкую, сладкую тьму, из которой не хотелось возвращаться. Хёнджин уснул глубоко, без снов — сказалась долгая бессонница, ревность, адреналин и два раза подряд. Феликс лежал рядом, прижавшись маленькой рукой к его груди, и тоже почти провалился в забытьё, когда что-то щёлкнуло у него в голове. Он открыл глаза. Часы на тумбочке показывали 01:17. — Хёнджин, — позвал он шёпотом. Художник не отреагировал. — Хёнджин! — громче, с лёгким подвыванием. — М-м-м? — Хёнджин приоткрыл один глаз, не разжимая губ. — Феликс, сейчас час ночи. Ты чего? — Ты хочешь пельменей, — серьёзно заявил Феликс. — Что? — Пельменей. Ты хочешь. Я чувствую. — Ты не можешь чувствовать, чего я хочу. — Могу. Мы одно целое. Где ты, там и я. Где пельмени, там и счастье. Хёнджин потёр лицо рукой, пытаясь проснуться. Феликс сидел на кровати — взлохмаченный, в одной футболке, с глазами, полными решимости. Его маленькая рука уже тянулась к пачке замороженных пельменей в маленьком холодильнике. — Ты хочешь пельменей, — повторил Феликс. — Не я. Ты. — Я сплю. — Неправда. Ты уже проснулся. — Я проснулся, потому что ты меня разбудил. — Потому что ты хотел пельменей. Я просто передатчик. Хёнджин сел, свесил ноги с кровати. Голова была тяжёлой, но в животе и правда заурчало — сказался долгий день без нормальной еды. — Ладно, — сдался он. — Давай пельмени. — Ура! — Феликс вскочил, схватил пачку и кинулся к электрической плитке. — Я сварю. Ты только смотри, как я красиво их бросаю в кипяток. — Ты их переваришь. — Не переварю. — Ты всегда их перевариваешь. — В этот раз будет иначе. Это особенные пельмени. Пельмени примирения. Хёнджин наблюдал, как Феликс возится с кастрюлей, стоя босиком на холодном линолеуме. На нём была только его, Хёнджина, футболка — белая, слишком большая, сползающая с плеча. Маленькие руки ловко совали пельмени в кипяток, и художник подумал, что никогда не устанет на это смотреть. — Вода кипит, — заметил он. — Я вижу. — Ты забыл посолить. — Ай! — Феликс заметался, нашёл солонку, высыпал половину в кастрюлю. — Будет солёно. Как моя любовь к тебе. — Твоя любовь к пельменям солонее. — Это одно и то же. Через десять минут они сидели на кровати, прижавшись плечами, и ели пельмени из одной миски. Феликс дул на каждый, прежде чем отправить в рот, и пару раз обжёгся, но не жаловался. И это было так обычно, так по-человечески, что Хёнджин почти забыл, что сегодня они трахались в грязном переулке, решая, кому принадлежат. «Мы оба ненормальные», — подумал он. И улыбнулся. — Хёнджин, — сказал он с набитым ртом. — Жуй сначала. — Я пережил игрушку, я переживу пельмень. Слушай. — Он проглотил, облизал ложку. — Я люблю тебя. Даже когда ты меня трахаешь дилдо посреди ночи. — Это был вечер. — Посреди вечера. Какая разница. Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — ответил Хёнджин, чувствуя, как тепло разливается в груди. — И пельмени я люблю. — И пельмени. — Но тебя больше. — Докажи. Феликс пододвинул миску с оставшимися тремя пельменями к Хёнджину. — Ешь. Последние всегда самые вкусные. Хёнджин съел. Потом поцеловал Феликса в губы — солёные, с привкусом теста и счастья. — Ты ненормальный, — сказал он. — Твой ненормальный. — Феликс зевнул и забрался обратно под одеяло. — А теперь спи. Завтра у тебя лекция, у меня — отсыпаться. — Нечестно. — Сам виноват. Не надо было игрушку покупать. — Ты сам её хотел. — Хотел, — согласился Феликс, закрывая глаза. — И хочу снова. Завтра. — Спи, извращенец. — Спокойной ночи, Хёнджин. — Спокойной ночи, Феликс. Они уснули под тихое урчание пустой кастрюли и запах пельменей, который ещё долго витал в комнате. И в этом запахе было что-то домашнее, почти нормальное — то, чего им обоим так не хватало в их вечно громкой, нездоровой и такой родной жизни.

***

Хёнджин проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Феликс лежал на соседней подушке — волосы спутаны, веснушки кажутся ярче на фоне бледного утра, губы приоткрыты. Одна маленькая рука лежала на груди Хёнджина, прямо на сердце. Вторая была закинута куда-то за голову. «Он похож на ребёнка», — подумал Хёнджин. — «На ребёнка, который вчера устроил сцену ревности, трахнулся в переулке, а потом в общаге и съел полпачки пельменей. Феликс моргнул, открыл глаза и сразу улыбнулся — сонно, беззащитно. — Ты смотришь на меня, — сказал он хриплым голосом. — Ты на моей подушке. — Это лучшая подушка в мире. Пахнет тобой. — Ты пахнешь пельменями. — Романтик. Феликс потянулся, сладко и долго, как кот. Его футболка задралась, открывая живот, и Хёнджин снова поразился тому, сколько веснушек может быть на одном человеке. — Который час? — спросил Феликс. — Половина десятого. — О, у тебя же лекция через час. — Точно. Никто не пошевелился. — Ты опоздаешь, — заметил Феликс. — Знаю. — И будешь винить меня. — Буду. — Это несправедливо. — Всё несправедливо. Он всё-таки встал, потому что был ответственным студентом — в отличие от некоторых. Феликс остался в кровати, свернувшись калачиком, и наблюдал, как Хёнджин одевается. — Сними чёрную футболку, — сказал Феликс. — Надень серую. В ней ты выглядишь мягче. — Я не хочу выглядеть мягче. Я иду на лекцию по анатомии. — Вот именно. Будешь мягким — модель будет с тобой флиртовать. — Моделью будет скелет. — Скелеты тоже флиртуют. У них очень выразительные глазницы. Хёнджин вздохнул, но серую футболку надел. Феликс одобрительно кивнул. — Я приготовлю завтрак, — сказал он, наконец выбираясь из кровати. — Ты сожжёшь кухню. — Я купил хлопья. Их не надо готовить. — Прогресс. Феликс прошлёпал босыми ногами к маленькому столу, достал из шкафа две миски, коробку с хлопьями и пакет молока. Действовал он сосредоточенно, как будто собирал бомбу. Хёнджин наблюдал из-за спины, завязывая шнурки. — Ты не умеешь наливать молоко, — сказал он. — Умею. — Ты наливаешь до краёв. — Это экономия времени. Не надо два раза ходить. Хлопья плескались в молоке, угрожая перетечь через край. Феликс поставил одну миску перед Хёнджином, вторую взял себе и забрался с ногами на стул. — Приятного аппетита, — сказал он и принялся за еду с таким энтузиазмом, будто это был изысканный ужин при свечах. Хёнджин смотрел, как Феликс жуёт, и думал о том, что ещё месяц назад он даже представить не мог, что будет сидеть напротив этого веснушчатого бедлама в пижамных шортах с принтом панд и есть хлопья на завтрак. А теперь это было нормой. — О чём задумался? — спросил Феликс, вылизывая ложку. — Об оценках. — Врёшь. — О том, что у тебя молоко на подбородке. Феликс провёл языком по подбородку — медленно, нарочито чувственно, не отрывая глаз от Хёнджина. — Стер? — Нет, размазал. — Поможешь? Хёнджин наклонился через стол и вытер подбородок Феликса большим пальцем. Потом облизал палец — просто потому, что Феликс на это смотрел. — Это было странно сексуально, — заметил Феликс. — Это было гигиенично. — Ага, конечно. Они доели молча. Феликс убрал миски в раковину (положил их туда, но не помыл — Хёнджин сделает это сам, потому что не может смотреть на грязную посуду). Потом вернулся к столу, сел напротив и сложил руки перед собой. Маленькие руки. Хёнджин снова залип на них. — Нам надо поговорить, — сказал Феликс. У Хёнджина внутри всё похолодело. Он знал этот тон. Сейчас начнётся: «Что мы делаем?», «Кто мы друг другу?», «Это серьёзно?». Самые страшные вопросы. — О чём? — спросил он как можно равнодушнее. — О том, что у нас заканчивается туалетная бумага. Я вчера проверил. Остался последний рулон. — ...Что? — Туалетная бумага. Важный ресурс. Кто пойдёт в магазин? Хёнджин выдохнул. Он не понял, облегчение это или разочарование. — Ты пойдёшь, — сказал он. — Ты её и расходуешь как не в себя. — Я много ем, я много хожу. Это физиология. — Ты просто любишь наматывать её на руку и делать вид, что ты мумия. — Это было один раз. И я был пьян. — Ты был трезв. Феликс захихикал, запрокинув голову. Его шея — длинная, с выступающей гортанью — манила поцеловать. Хёнджин не поцеловал. Пока. — Ладно, схожу я, — сдался Феликс. — Но ты идёшь со мной. Нести пакеты. — Там два рулона. Они лёгкие. — А вдруг я куплю ещё что-нибудь. Чипсы, например. — У тебя аллергия на чипсы. — На некоторые. Но я готов рисковать. Хёнджин посмотрел на часы. Лекция начиналась через двадцать минут. Нужно было идти, но он не двигался. — Хёнджин, — позвал Феликс. — М? — Ты не опоздаешь? — Уже опаздываю. — Иди. — Не хочу. — Тогда оставайся. — Феликс улыбнулся, и в его улыбке не было подначки — только тепло. — Прогуляем. Посмотрим сериал. Я даже не буду трогать тебя грязными руками. — Твои руки всегда чистые. — Потому что я часто их мою. Руки — это важно. Ты сам говорил. Хёнджин сдался. Он снял куртку, повесил на спинку стула, сел рядом с Феликсом на кровать и включил ноутбук. — Какой сериал? — Тот, где про маньяка. — Опять? — Он симпатичный. — Ты больной. — А ты меня любишь. Хёнджин не ответил. Они смотрели сериал полтора часа — Феликс комментировал каждую серию, строил теории, возмущался, когда убийцу не ловили. Хёнджин слушал вполуха, потому что всё его внимание было занято маленькими руками Феликса, которые то теребили край одеяла, то поправляли волосы, то ложились ему на колено. — Хёнджин, — сказал Феликс в середине четвёртой серии. — М? — А что мы вообще делаем? — Смотрим сериал про маньяка. — Я не про это. Я про... нас. Хёнджин напрягся. Вот оно. — Что значит «что мы делаем»? — переспросил он осторожно. — Ну, мы живём вместе. Спим в одной кровати. Трахаемся в публичных местах. Ты говоришь, что любишь меня. Я говорю, что люблю тебя. Но мы не называем это отношениями. Почему? — Потому что отношения — это ярлык. — А ты не любишь ярлыки? — Не люблю, когда вещи становятся слишком... определёнными. Феликс повернулся к нему. Его глаза были серьёзными, без обычной игривости. — Ты боишься, — сказал он. — Не ярлыков. А того, что я могу уйти. — Не говори глупости. — Это не глупость. Ты отстраняешься каждый раз, когда я пытаюсь поговорить о чувствах. Ты говоришь «я тебя люблю» шёпотом, в темноте, когда думаешь, что я сплю. А утром делаешь вид, что ничего не было. Хёнджин молчал. Потому что Феликс был прав. — Смотри, — продолжил Феликс, взяв его за руку своими маленькими пальцами. — Я не требую от тебя клятв и обещаний. Я просто хочу знать: это только на время? Пока нам весело? Или это... насовсем? — Ничего не бывает насовсем. — Это не ответ. — Это честный ответ. Феликс отпустил его руку. Хёнджин почувствовал холод на том месте, где только что было тепло. — Ладно, — сказал Феликс. — Понял. Он отвернулся к экрану, и больше за сериал они не говорили. Но через полчаса, когда маньяка наконец поймали, Феликс снова взял его за руку. Сильнее, чем в первый раз. И Хёнджин сжал в ответ. Потому что говорить он не умел. Но держать за руку — умел. *** После обеда они всё-таки пошли в магазин. За туалетной бумагой. И за чипсами. И за кофе. И за чем-то ещё, что Феликс хватал с полок без разбора. — Ты ведёшь себя как ребёнок в игрушечном магазине, — сказал Хёнджин, когда Феликс положил в корзину третью пачку печенья. — Я компенсирую стресс. — Какой стресс? — Разговор утром был тяжёлым. — Ты сам его начал. — И теперь мне нужны углеводы. Хёнджин вздохнул, но печенье оплатил. На кассе Феликс вдруг спросил: — Ты помнишь, как мы познакомились? — Да. Это было на третий день, как я заселился в комнату. У меня тогда пару отменили и ты сказал, что я сухарь. — А потом ты нарисовал меня голым. — Феликс улыбнулся. — И сказал, что у меня красивые руки. Это был самый странный комплимент в моей жизни. — Это был не комплимент. Это была констатация факта. — Вот поэтому я и влюбился. Ты всегда говоришь правду. Даже когда это неудобно. Хёнджин взял пакет с покупками и направился к выходу. Феликс шёл рядом, иногда касаясь его локтя. — Хёнджин, — сказал он на улице. — Что? — Ты когда-нибудь рисовал кого-то, кроме меня? Ну, кроме учебных моделей? — Много кого. — И что ты чувствовал, когда рисовал их? Хёнджин задумался. Обычно — ничего. Просто работа. Линии, тени, пропорции. Но с Феликсом было по-другому. С Феликсом он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, когда карандаш касается бумаги. Как хочется не просто нарисовать, а запомнить каждую веснушку, каждый изгиб. — Ничего, — соврал он. — Врёшь. — Правду. — Опять врёшь. — Отстань. Они дошли до общаги, поднялись в комнату, разобрали пакеты. Феликс убрал туалетную бумагу в шкафчик (неаккуратно, половина рулонов вывалилась), Хёнджин переложил заново. Потом Феликс лёг на кровать и уставился в потолок. — Хёнджин, — позвал он. — М? — Я сегодня не буду громко храпеть. Обещаю. — С чего вдруг? — Просто так. Иногда хочется тишины. Хёнджин лёг рядом. Они лежали на разных кроватях, но на одинаковом расстоянии от потолка. В комнате было тихо — только редкие звуки из коридора и дыхание. — Феликс, — сказал Хёнджин. — М? — Я не умею говорить о чувствах. Но я... я не хочу, чтобы ты уходил. Никуда. Вообще. Феликс повернул голову, посмотрел на него. — Это самое романтичное, что ты когда-либо говорил. — Не смейся. — Я не смеюсь. — И правда, не смеялся. — Я запомню. Они лежали молча до вечера. Иногда Феликс что-то рассказывал — про свою семью, про собаку, про то, как в детстве хотел стать пиратом. Хёнджин слушал и думал о том, что у этого веснушчатого бедлама, оказывается, есть голос, который не кричит и не стонет. Обычный, тихий голос, которым он говорит важные вещи. «Я могу слушать это вечно», — подумал Хёнджин. И испугался собственной мысли. Вечером они заказали пиццу. Ели её прямо на кровати, кроша на простыни, и Феликс смеялся над тем, как Хёнджин аккуратно вылавливает кусочки оливок. — Ты можешь просто их не заказывать, — сказал Феликс. — Нет, принцип. — Какой? — Художник должен уметь есть то, что не любит. Это тренирует волю. — Или просто заказывай без оливок, гений. Хёнджин задумался. В этом что-то было. Потом они смотрели второй фильм за день — на этот раз комедию, и Феликс смеялся так громко, что соседи постучали по батарее. Хёнджин не сделал ему замечание. Ему нравился этот смех. Громкий, нездоровый, слишком громкий для обычной комнаты. — Знаешь, — сказал Феликс, когда фильм закончился. — Мы так и не поговорили о главном. — О чём? — О том, кто ты для меня. — А это важно? — Для меня — да. Хёнджин выключил ноутбук, положил его на тумбочку, повернулся к Феликсу. — Я не знаю, кто ты для меня, — сказал он честно. — Ты больше, чем сосед. Больше, чем друг. Больше, чем... любовник. Но я не знаю, как это называется. — Может, не надо названий? — Может, не надо. Феликс улыбнулся и придвинулся ближе. Обнял Хёнджина за талию, уткнулся носом в его плечо. — Тогда давай просто будем, — прошептал он. — Будем? — Будем. Без названий. Без ярлыков. Просто ты и я. Пока можем. — А если не сможем? — Тогда разберёмся. Хёнджин обнял его в ответ. Чувствовал под пальцами веснушки на спине, маленькие лопатки, позвонки. Чувствовал, как Феликс дышит — ровно, спокойно, доверчиво. «Я не знаю, что это, — подумал он. — Но я хочу, чтобы это никогда не кончалось». Они уснули под утро, обнявшись на одной кровати, и Хёнджин впервые за долгое время не думал о завтрашней лекции. Он думал о том, что завтра утром Феликс снова нальёт молоко до краёв, и они будут есть хлопья, и спорить о ерунде, и делать вид, что их мир не рушится и не строится заново с каждым днём. А потом он услышал тихое: — Спокойной ночи, Хёнджин. — Спокойной ночи, Феликс. И закрыл глаза.

***

Всё началось с того, что Хёнджин не мог перестать смотреть. Не на лицо Феликса — хотя оно было прекрасным, с веснушками и вечно приоткрытыми губами. Не на его талию — хотя она изгибалась так, что сводила с ума. А на руки. Маленькие, изящные, с аккуратными ногтями, с тонкими пальцами, которые делали всё: держали кисть, сжимали телефон, поправляли волосы, расстёгивали пуговицы. Эти руки сводили Хёнджина с ума. — Ты опять пялишься, — заметил Феликс, не поднимая головы от планшета. — Я рисую тебя. — Ты рисуешь мои руки уже два часа. Оторвись. Не оторваться. Потому что эти пальцы — когда они сжимали чашку с кофе, когда обводили край планшета, когда бездумно теребили резинку на волосах — были совершенством. Хёнджин хотел их рисовать, трогать, целовать, чувствовать на своей коже. — Феликс, — сказал он. — М? — Можно я кое-что попрошу? Феликс отложил планшет, посмотрел на него. В глазах — любопытство и что-то ещё, тёмное, предвкушающее. — Валяй. — Я хочу, чтобы ты... — Хёнджин запнулся. Слова застревали в горле. — Чтобы ты связал меня. Феликс моргнул. — Что? — Связал. Шарфом. Твоим. — Хёнджин чувствовал, как горит лицо, но остановиться не мог. — Я хочу чувствовать твои руки. Только их. Без всего остального. Чтобы ты делал со мной что хочешь, но только руками. Феликс молчал несколько секунд. Потом улыбнулся — медленно, опасно, с прищуром. — Ты сходишь с ума по моим рукам, да? — Да. — И хочешь, чтобы я тебя связал и делал с тобой всякое, используя только их? — Да, — повторил Хёнджин, ненавидя себя за то, как жалко это звучит. Феликс встал, подошёл к шкафу, достал длинный шарф — тёмно-синий, мягкий, с бахромой. Тот самый, который он носил в первый день знакомства. — Ложись на кровать, — сказал он. — На спину. Руки над головой. Хёнджин повиновался. Сердце колотилось где-то в горле, когда Феликс взял его запястья и начал обматывать их шарфом — не туго, но надёжно. Узлы затянул так, что Хёнджин не мог пошевелиться, но кровоток не перекрывался. — Слишком сильно? — спросил Феликс. — Нет. — Хорошо. Он отошёл на шаг, осмотрел свою работу. Хёнджин лежал со связанными руками над головой, футболка задралась, открывая живот, джинсы расстёгнуты — Феликс позаботился об этом, пока вязал. — Красиво, — сказал Феликс. — Ты похож на картину. На ту, которую никто не должен видеть, кроме меня. — Так и есть, — выдохнул Хёнджин. Феликс опустился на колени рядом с кроватью. Его маленькие руки — те самые, из-за которых Хёнджин терял голову, — легли на голую кожу живота. Пальцы скользнули по мышцам, по рёбрам, по впадине между ними. — Знаешь, — сказал Феликс, проводя подушечками по напряжённому прессу. — Я никогда не понимал, почему тебя так заводят мои руки. Они просто руки. Маленькие, даже детские. — Не детские, — прошептал Хёнджин. — Идеальные. — Идеальные? — Форма пальцев. Длина ногтей. Как ты держишь кисть. Как ты сжимаешь стакан. Как ты... как ты трогаешь меня. Феликс усмехнулся и провёл пальцами от пупка вверх, к груди. Остановился на сосках, обвёл их по кругу — сначала один, потом второй. Легко, едва касаясь. Хёнджин выгнулся, насколько позволяли связанные руки. — Чувствительный, — констатировал Феликс. — Ты знаешь. — Знаю. Но хочу услышать снова. Он начал играть с сосками — пальцами, ловко и умело. Сжимал, крутил, щипал, гладил. Хёнджин стонал — тихо, сдавленно, потому что не мог сдерживаться. Каждое движение маленьких пальцев отзывалось внизу живота, и член уже давно был твёрдым, упираясь в ширинку. — Феликс... — простонал он. — Что, Хёнджин? — Феликс наклонился, и его губы почти коснулись соска, но не коснулись — только пальцы работали. — Ты хотел моих рук. Вот они. Наслаждайся. — Ты... дразнишь меня. — Это моя работа. Он заменил пальцы языком — лизнул сосок, потом второй, потом снова вернулся к пальцам, щипая влажную кожу. Хёнджин дёргался, пытаясь высвободить руки, но шарф держал крепко. Феликс специально затянул узлы так, чтобы нельзя было вырваться. — Не пытайся, — сказал он. — Ты сейчас не художник. Ты холст. А я художник. Я рисую тебя руками. Его маленькие руки скользнули вниз, расстегнули джинсы окончательно, стянули их вместе с боксерами. Член Хёнджина выпрыгнул наружу — красный, пульсирующий, с капелькой смазки на головке. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. Провёл пальцем по стволу — от основания до головки, собирая влагу. Потом поднёс палец к своим губам и лизнул. — Солёный, — прокомментировал он. — Мне нравится. — Феликс, ради бога... — Ради бога? — Феликс приподнял бровь. — Ты думаешь, бог смотрит на нас сейчас? На то, как я беру твой член в свои маленькие ручки? Он обхватил член обеими ладонями — и Хёнджин чуть не кончил от одного этого зрелища. Маленькие пальцы сжимали его нежно, но уверенно. Они двигались вверх-вниз, смазывая слюной, которую Феликс специально сплёвывал на головку. — Смотри, — приказал Феликс. — Я хочу, чтобы ты смотрел на мои руки. Хёнджин смотрел. Не мог отвести взгляд. Как пальцы обхватывают член, как большой палец гладит головку, как мизинец оттопыривается в такт движениям. Это было порнографично. Это было прекрасно. Это было нездорово, неправильно и единственно верно. — Я сейчас... — выдохнул Хёнджин. — Не смей, — оборвал Феликс и убрал руки. — Не без меня. Он встал, быстро скинул свою одежду — футболка, треники, трусы — и забрался на кровать, оседлав бёдра Хёнджина. Теперь его маленькие руки легли на грудь художника, пальцы сжали соски снова. — Ты хотел моих рук, — сказал Феликс. — Ты их получишь. Но сначала я хочу, чтобы ты посмотрел, как я буду на тебе ездить. А руками я буду трогать себя. Понял? Хёнджин кивнул, потому что слов не было. Феликс приподнялся, направил член Хёнджина к своему входу и медленно опустился — без подготовки, только на остатках смазки из прошлого раза. Хёнджин застонал, чувствуя, как тугие стенки сжимаются вокруг него. Феликс замер на секунду, привыкая, а потом начал двигаться. Его маленькие руки легли на собственную грудь. Пальцы обхватили соски — маленькие, твёрдые, веснушчатые — и начали их скручивать. Феликс стонал — громко, не стесняясь, — и Хёнджин смотрел на эти руки, которые делали с собой то же, что минуту назад делали с ним. — Видишь? — прошептал Феликс, двигаясь вверх-вниз. — Мои руки везде. На тебе. На мне. Они везде, где ты хочешь. — Я хочу, чтобы они были на моём члене, — выдохнул Хёнджин. — А вот и нет. — Феликс улыбнулся. — Сначала ты посмотришь, как я кончаю от своих же пальцев. Он ускорился, скача на члене Хёнджина с отчаянной энергией. Его маленькие руки сжимали собственную грудь, пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы. Он был прекрасен — веснушчатый, потный, с растрёпанными волосами, с приоткрытым ртом, из которого вырывались стоны. — Феликс... я близко... — простонал Хёнджин. — Я тоже... подожди... Феликс кончил первым — с громким криком, выгибаясь дугой, и его сперма попала на грудь Хёнджина, на его собственные пальцы, на связанные запястья. Маленькие руки дрожали, когда он провёл ими по животу художника, размазывая белую жидкость. — Теперь ты, — прошептал Феликс и накрыл член Хёнджина обеими ладонями — мокрыми, скользкими, пахнущими собой. Он двигал руками быстро, ритмично, сжимая то сильнее, то слабее. Хёнджин смотрел на эти пальцы — на маленькие, аккуратные ногти, на въевшуюся под них синюю краску (Феликс опять рисовал без перчаток), на кольцо на мизинце, которое блестело в тусклом свете. — Кончай, — приказал Феликс. — Кончай на мои руки. Я хочу это видеть. Хёнджин кончил с рычанием, выгибаясь на кровати. Сперма выплеснулась на маленькие ладони Феликса, покрыла их, стекла между пальцами. Феликс поднёс руки к лицу, посмотрел на них, облизал один палец, потом второй, потом третий. — Ты вкусный, — сказал он. — Как и всегда. — Развяжи меня, — попросил Хёнджин хрипло. — Нет. — Что? — Ты просил моих рук. Вот они. Сейчас они будут делать то, что я хочу. А я хочу, чтобы ты лежал и смотрел. Феликс сполз с него, устроился рядом, но руки — маленькие, всё ещё в сперме — продолжали путешествовать по телу Хёнджина. По груди, по животу, по бёдрам. Внутренняя сторона бёдер — особенно чувствительная — заставляла Хёнджина дёргаться и стонать. — Знаешь, — сказал Феликс, проводя пальцами по мошонке. — Я никогда не думал, что мои руки могут кого-то так заводить. Для меня они были просто... руками. Инструментом. А теперь я смотрю на них и вижу, что ты видишь. — И что же я вижу? — Красоту. — Феликс поднял руку, повертел ею перед глазами Хёнджина. — Ты видишь в них искусство. А я вижу в тебе искусство. Мы квиты. Он наклонился и поцеловал Хёнджина — мягко, почти нежно, не так, как они целовались обычно. Этот поцелуй был благодарностью. Или принятием. Хёнджин не знал. — Развяжи меня, пожалуйста, — повторил он. — Скажи "спасибо". — За что? — За то, что я подарил тебе самое лучшее шоу в твоей жизни. — Ты невыносим. — Скажи. — Спасибо, — выдохнул Хёнджин. — Спасибо за твои чёртовы руки, которые сводят меня с ума. Феликс улыбнулся и распутал узлы. Шарф упал на пол. Хёнджин потёр запястья — на них остались красные полосы, но не больно, а приятно. — Ты в порядке? — спросил Феликс. — В полном. — Тогда иди мыться. Ты весь в краске. И в сперме. И во мне. — В тебе — это самое главное. Феликс засмеялся, спрыгнул с кровати и побежал в душ. Хёнджин остался лежать, глядя в потолок. Он всё ещё чувствовал прикосновения маленьких рук на своей коже — следы, которые не смыть водой. Через десять минут Феликс вернулся, закутанный в полотенце, с мокрыми волосами. — Иди, — сказал он. — Я нагрел воду. Хёнджин встал, прошёл мимо него, но на пороге ванной остановился. — Феликс. — М? — Можно я нарисую твои руки? Не в контексте, не в сексе. Просто руки. Отдельно. Феликс подошёл, взял его за запястье, поднёс к губам и поцеловал. — Рисуй, — сказал он. — Всегда. Сколько хочешь. — Они устанут позировать. — А ты будешь рисовать быстро. Ты же художник. Хёнджин кивнул и закрыл дверь ванной. Стоя под горячей водой, он смотрел на свои собственные руки — длинные пальцы, въевшаяся краска, мозоли от кистей. И думал о том, что эти руки никогда не сделают с Феликсом того, что маленькие руки Феликса сделали с ним. И это было справедливо. Потому что у каждого своё оружие. А у Феликса оно было идеальным. *** Через час они сидели на кровати — Хёнджин с альбомом, Феликс с чашкой чая. Руки Феликса лежали на подушке, расслабленные, естественные. Хёнджин рисовал их углём, быстро, жадно, стараясь уловить каждую линию, каждый изгиб. — Ты когда-нибудь рисовал чьи-то руки так, как мои? — спросил Феликс. — Нет. — Потому что они особенные? — Потому что они твои. Феликс замолчал. Только пальцы его чуть дрогнули — маленькие, с кольцом на мизинце, с синей краской под ногтями. — Хёнджин, — сказал он через некоторое время. — М? — Ты говоришь красивые вещи, когда думаешь, что я не слушаю. — Я знаю. — Я их запоминаю. — Знаю. Феликс допил чай, поставил кружку на тумбочку и забрался на колени к Хёнджину, обняв за шею. Маленькие руки легли на затылок, пальцы запутались в волосах. — Нарисуй меня ещё раз, — попросил он. — Завтра. Послезавтра. Всегда. — Договорились. Они поцеловались — в этот раз долго, медленно, без спешки. Руки Феликса скользнули по щекам Хёнджина, по шее, по ключицам. Они не торопились. Они вообще никуда не торопились. Потому что впереди были ещё дни. А пока была только эта ночь, маленькие руки на его коже и тишина, в которой каждый вздох казался признанием.