Высшее образование разврата

***

Хёнджин наивно полагал, что после библиотеки, прачечной и подсобки на вечеринке у Феликса закончатся идеи для публичных безобразий. Что они хотя бы на время лекций будут сидеть смирно, делать вид, что они просто соседи, которые случайно оказались в одной аудитории. Как же он ошибался. Феликсу было плевать на хронологию, на стены и на здравый смысл — если ему хотелось трахаться, он тащил Хёнджина туда, где удобно ему. И сегодня удобно ему оказалось на последней парте по истории искусств. — Ты с ума сошёл — прошептал Хёнджин, когда Феликс втолкнул его в аудиторию за две минуты до начала пары. — Я сошёл с ума, когда ты в первый раз посмотрел на мои руки — парировал Феликс, усаживаясь на последнюю парту и похлопывая по месту рядом. — Садись. Лучший обзор. — Мы на лекции. Придёт профессор. Студенты. — Придут. Сядут впереди. Никто не оборачивается на последнюю парту, Хёнджин. Это закон жанра. Хёнджин сел, но краем глаза следил за дверью. В аудиторию постепенно заходили однокурсники — кто-то с кофе, кто-то с планшетами, кто-то с опухшими после вечеринки лицами. Никто не обращал на них внимания. Феликс был прав — последняя парта была территорией изгоев и влюблённых. Профессор, пожилой искусствовед с седой бородой, вошёл ровно в десять. Включил проектор, вывел на экран картину Боттичелли и начал лекцию о раннем Ренессансе. — ...и обратите внимание на расположение фигур, — донеслось с кафедры. Феликс положил руку на колено Хёнджина. Маленькую, тёплую, с кольцом на мизинце. — Убери, — прошептал Хёнджин, не поднимая глаз от конспекта. — Не хочу. Рука поползла выше, к бедру. Пальцы — маленькие, но настойчивые — гладили джинсовую ткань, сжимали, массировали. Хёнджин замер. — Прекрати. — Скучно, — пожаловался Феликс. — Он говорит уже десять минут про одного ангела. У ангела даже нет веснушек. — В этом зале есть камеры. — Я проверил. Они направлены на доску, а не на нас. Профессор близорукий. А студенты спят. — Феликс наклонился к уху Хёнджина, горячо дыша. — Идеальное преступление. — Ты псих. — Да ну, тебе же нравится — Феликс расстегнул пуговицу на джинсах Хёнджина, и художник дёрнулся, ударившись коленом о парту. Сосед слева покосился, но тут же отвернулся — свои дела. — Феликс, ради бога... — Не отвлекайся, — Феликс указал пальцем на экран. — Сейчас будет про Мадонну. Это важно. Его маленькая рука скользнула внутрь джинсов, обхватила полувставший член. Хёнджин закусил губу, чтобы не застонать, и уставился в конспект невидящими глазами. — ...техника фрески предполагала работу по влажной штукатурке, — вещал профессор. Феликс гладил член Хёнджина медленно, дразняще, большим пальцем надавливая на головку. Пальцы — маленькие, ловкие, до жути умелые — двигались вверх-вниз, забираясь под край боксеров. — Ты кончишь прямо здесь, — прошептал Феликс. — Перед всеми. И никто не узнает. — Ты... невыносим, — выдохнул Хёнджин, пытаясь сфокусироваться на словах профессора. — А ты уже весь мокрый. Я чувствую. Феликс вытащил руку, облизал пальцы с видом знатока, а потом полез в свою сумку, достал маленький тюбик смазки (когда он его туда положил?) и, прикрываясь конспектом, выдавил немного на ладонь. — Что ты делаешь? — зашипел Хёнджин. — Подготавливаю почву. Он снова запустил руку в штаны Хёнджина, теперь уже скользкую, влажную. Член напрягся, пульсируя в маленькой ладони. Хёнджин прикусил костяшку пальца, чувствуя, как темнеет в глазах. — ...именно в этот период зарождается светская живопись, — профессор переключил слайд. Феликс наклонился, расстегнул ширинку Хёнджина до конца, высвободил член — красный, твёрдый, с капелькой предэякулята на головке. Прикрыл его краем своей куртки, лежавшей на коленях. — А теперь не двигайся, — прошептал Феликс. Он встал со своего стула — плавно, бесшумно. Хёнджин напрягся, думая, что Феликс сейчас куда-то уйдёт, но тот вместо этого в одно движение забрался к нему на колени. Оседлал бёдра, оказавшись сверху, лицом к лицу. Маленькие руки легли на плечи Хёнджина, пальцы — с колечком на мизинце, с въевшейся синей краской — сжали ткань футболки. Хёнджин ахнул, вцепившись в край парты. — Ты... — прошептал он. — Я хочу быть сверху, — перебил Феликс, поправляя юбку своей куртки, чтобы прикрыть их обоих. — А ты сиди смирно. Не вставай. Он быстро расстегнул свои джинсы — Хёнджин помог, дрожащими пальцами стягивая ткань с узких бёдер. Феликс приподнялся на коленях, и его член — уже твёрдый, красный на головке — на секунду прижался к животу Хёнджина. Художник сглотнул. — Смотри на меня, — приказал Феликс шёпотом. — Не отводи глаза. Хёнджин смотрел. Веснушки, растрёпанные волосы, губы, которые он целовал сотни раз. Феликс направил член Хёнджина к своему входу — наощупь, не глядя, привычно — и начал опускаться. Медленно. Дюйм за дюймом. Горячо и туго. Хёнджин застонал сквозь зубы, чувствуя, как стенки Феликса раскрываются навстречу, как мышцы сжимают головку, как влажность обволакивает ствол. Феликс замер на секунду, когда член вошёл до конца, прикусил губу, прикрыл глаза. — Ох... — выдохнул он. — Ты всегда такой... большой... — Тш-ш-ш, — прошипел Хёнджин, косясь на профессора. — Тише. — Не могу, — Феликс открыл глаза, в них горел тот самый опасный огонь. — Ты внутри меня. Как я могу быть тихим? Он начал двигаться. Плавно, глубоко, всем телом. Бёдра поднимались и опускались, и каждый раз, когда член почти выходил, Феликс снова насаживался на него, до основания. Стул под ними скрипел — мерно, ритмично. — ...композиция Боттичелли отличается плавностью линий... — вещал профессор с кафедры. Феликс ускорился. Его маленькие руки скользнули с плеч Хёнджина на его грудь, пальцы нашли соски через тонкую ткань футболки и начали их скручивать. Хёнджин дёрнулся, прикусил костяшку, чтобы не застонать. Феликс усмехнулся — беззвучно, одними губами. — Чувствительный? — прошептал он. — Ты... знаешь... — Я хочу, чтобы ты кончил внутрь. Прямо здесь. Прямо сейчас. — Не могу... профессор... — А я хочу. Феликс наклонился, прижался грудью к груди Хёнджина, обвил его шею руками. Теперь их лица были в сантиметре друг от друга. Феликс дышал в губы Хёнджина — горячо, влажно, с мятным привкусом жвачки. — Двигайся, — прошептал он. — Толкайся снизу. Я прикрою. Хёнджин повиновался. Он начал двигать бёдрами вверх, навстречу, вбиваясь в Феликса глубже, сильнее. Феликс замер, закусив губу, но из горла всё равно вырвался тихий, сдавленный стон. Сосед слева снова обернулся. — Стул скрипит — громко сказал Феликс, делая невинное лицо. — Старый. Сосед кивнул и отвернулся. Как только он отвернулся, Феликс снова прижался к Хёнджину, и его маленькие руки запутались в волосах художника, притягивая его в поцелуй. Глубокий, мокрый, с языком — и в этом поцелуе было всё: и напряжение последних дней, и страх быть пойманными, и желание, которое невозможно утолить. — Я сейчас, — прошептал Феликс в губы. — Не смей, — ответил Хёнджин, хотя сам был на грани. — А я смею. Феликс зажмурился, вцепился ногтями в плечи Хёнджина, прикусил нижнюю губу, чтобы не закричать, и кончил — беззвучно, только дрожь прошла по его телу, и он обмяк, уронив голову на плечо художника. Его внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёнджина — раз, другой, третий, — и этого оказалось достаточно. Хёнджин кончил следом, глубоко внутрь. Он уткнулся лицом в волосы Феликса, чтобы заглушить собственный стон. Несколько секунд они сидели, обнявшись, тяжело дыша. Профессор переключил слайд на следующую картину. — ...а здесь мы видим влияние античной скульптуры... — продолжил он, ничего не заметив. Феликс первым пришёл в себя. Он поднял голову, посмотрел на Хёнджина затуманенными глазами и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у художника до сих пор подкашивались колени. — Лучшая лекция в моей жизни, — прошептал он. — Ты невозможен, — ответил Хёнджин, но тоже улыбнулся. Феликс осторожно слез с его колен, поправил джинсы, вытер руки о влажные салфетки, которые предусмотрительно достал из сумки и сел на своё место, как ни в чём не бывало. Хёнджин застегнул джинсы дрожащими пальцами. Конспект был испорчен — на полях расплылись потные отпечатки ладоней. Он чувствовал, как всё ещё бьётся сердце, как горят щёки, как тяжело дышится. Феликс сидел рядом, невозмутимый, только на скулах играл румянец, а маленькие руки слегка подрагивали, когда он перелистывал страницу. — Дай ручку, — попросил Феликс. — Зачем? — Хочу нарисовать что-нибудь. Он взял ручку и на полях своего конспекта нарисовал маленькие руки — пять пальцев, колечко на мизинце. И подписал: «Здесь был Феликс. И кое-что ещё». Хёнджин посмотрел на рисунок и не смог сдержать улыбку. — Ты невозможен. — А ты любишь меня за это. — Кто сказал? — Ты. Когда кончил в меня — Я не говорил таких вещей. — Говорил. Но если не помнишь, я могу повторить. — Феликс подмигнул. До конца лекции оставалось двадцать минут. Профессор рассказывал о символике цветов в ренессансной живописи. Студенты делали вид, что слушают. А Хёнджин сидел и чувствовал, как под джинсами всё ещё влажно, как бельё противно прилипает к коже, как пальцы Феликса случайно касаются его локтя, когда тот перекладывает ручку. И это было грязно, неправильно и до одури хорошо. — Хван, — вдруг окликнул профессор. — Ваше мнение о цветовой гамме этой фрески? Хёнджин поднял голову. Экран показывал «Рождение Венеры». — Преобладание синего и золотого создаёт эффект божественного света, — сказал он ровным голосом, хотя внутри всё дрожало. — Композиционный центр смещён влево, что... Феликс под столом взял его за руку. Маленькие пальцы переплелись с длинными художественными пальцами. Никто этого не видел. — ...характерно для позднего кватроченто, — закончил Хёнджин. — Отлично, — профессор кивнул и продолжил. Феликс сжал его руку сильнее. Написал губами без звука: «Ты гений». Хёнджин не ответил. Он смотрел на экран, но видел только веснушки, маленькие руки и то, как Феликс улыбается — той самой улыбкой, ради которой стоило рисковать всем, включая диплом. Лекция кончилась. Студенты потянулись к выходу. Феликс и Хёнджин задержались — чтобы не выходить вместе с толпой. — Ты весь в сперме, — сказал Хёнджин, кивая на джинсы Феликса. — Это твоя сперма. Горжусь. — Идиот. — Пойдём в туалет, приведём себя в порядок. Они зашли в мужскую комнату в конце коридора. Феликс снял джинсы, Хёнджин подал влажные салфетки (теперь он носил их с собой — опыт подсказывал). Феликс вытирался, стоя перед зеркалом, и его маленькие руки двигались уверенно, привычно. — Хёнджин, — сказал он. — М? — У нас осталось ещё три лекции сегодня? — Две. Материаловедение и современное искусство. — На современном искусстве мы сможем повторить? — Ты конченый. — Это да. Но я о другом. — Феликс повернулся, посмотрел на него. — На современном искусстве профессор не смотрит на студентов. Она смотрит в окно и говорит о постмодернизме. Идеальное алиби. — Феликс. — Что? — Если мы продолжим в том же духе, нас выгонят из академии. — Не выгонят. За что? За то, что мы любим друг друга? Хёнджин замолчал. Феликс впервые сказал это так открыто — не шёпотом, не в темноте. В туалете академии, с запахом хлорки и дешёвого мыла. — Любим? — переспросил он. — А разве нет? Хёнджин подошёл, взял маленькие руки Феликса в свои, поднёс к губам. Поцеловал каждый палец — от основания до кончика, как делал уже много раз. — Наверное, — сказал он. — Но давай не будем это афишировать. — А что афишировать? — Феликс улыбнулся. — Наши стоны на лекции? Или то, как ты кончаешь в меня под рассказ о Боттичелли? — Всё. — Слишком поздно, — Феликс чмокнул его в щёку. — Я уже рассказал Хесу. А она рассказала всему курсу. Теперь все знают, что у нас громкий секс. — Ты... — Да, я. — Феликс надел чистые джинсы (запасные, носил с собой — подготовленный парень). — Но они думают, что это шутка. Никто не верит, что мы реально трахаемся на лекциях. — И правильно. — А зря. Потому что мы реально трахаемся на лекциях. Феликс вышел из туалета, насвистывая. Хёнджин посмотрел в зеркало на своё отражение — красное, растрёпанное, счастливое. Я пропал, — подумал он. — И мне это нравится. Он вышел следом. Феликс ждал его в коридоре, прислонившись к стене, ковыряя пальцем (маленьким, с колечком) плакат с расписанием. — Пошли, — сказал Хёнджин. — Опоздаем на материаловедение. — А там интересно? — Не знаю. Но мы будем сидеть тихо. — Уверен? — Нет. Феликс рассмеялся — громко, заливисто, и эхо разнеслось по пустому коридору. Хёнджин взял его за руку — просто так, без причины — и они пошли на следующую пару, зная, что это только начало. Потому что впереди были ещё лекции. И ещё аудитории. И ещё профессора, которые ничего не замечали. А те, кто замечал, предпочитали молчать.

***

Это началось с пустяка. Феликс оставил мокрое полотенце на кровати Хёнджина. Художник вернулся с пары, сел в лужу и взорвался. — Ты можешь хотя бы раз повесить полотенце на место? — заорал он. — Забыл, — буркнул Феликс, не отрываясь от телефона. — Ты всегда забываешь! Ты забываешь выключить свет, забываешь закрыть тюбик с краской, забываешь, что у меня завтра экзамен, а ты вчера устроил концерт на всю ночь! — Мог бы сказать, я бы потише. — Я говорил! Ты сказал «отвали» и натянул одеяло на голову. — Значит, не расслышал. Хёнджин сжал кулаки. В груди кипело — не только из-за полотенца. Из-за всего. Из-за того, что они спят в одной кровати, но не могут поговорить. Из-за того, что Феликс флиртует с бариста в кофейне. Из-за того, что Хёнджин ревнует к каждому столбу, на который Феликс смотрит дольше двух секунд. — Знаешь что, — сказал он ледяным голосом. — Нам нужно расстаться. Феликс поднял голову. Телефон выпал из маленьких рук. — Что? — Расстаться. Прекратить это. Всё. — Ты серьёзно? — Абсолютно. На самом деле он не был серьёзен. Но слова уже вылетели, и назад их не забрать. Феликс смотрел на него расширенными глазами — в них мелькнуло что-то, похожее на страх. Но через секунду страх исчез, сменившись злостью. — Ладно, — сказал Феликс, вставая. — Ладно. Хочешь расстаться — расстанемся. — Я... — Не надо объяснений. Я всё понял. Он начал собирать вещи. Схватил рюкзак, запихал туда зарядку, пару футболок, тюбик краски. Маленькие руки дрожали, но Феликс делал вид, что спокоен. — Ты куда? — спросил Хёнджин, чувствуя, как паника сжимает горло. — К Минхо. Он звал переночевать. — К тому парню из кафе? — Ага. Он не будет жаловаться на мокрые полотенца. Феликс вышел, хлопнув дверью. Хёнджин остался один в комнате, которая вдруг стала огромной и чужой. Феликс шёл по коридору общежития и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Он сжимал в кармане телефон, готовый разрыдаться в любую секунду, но держался. Только когда захлопнулась дверь подъезда и холодный ночной воздух ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть — сбивчиво, с присвистом. — Идиот, — прошептал он сам себе. — Сам идиот. Он шёл по пустой улице, не разбирая дороги. Ноги несли его к дому Минхо — не потому, что он хотел туда, а потому что больше идти было некуда. В кармане завибрировал телефон. Хёнджин? Нет — Минхо написал:  Ты где? Я скучаю) с сердечком. Феликс удалил сообщение, не читая второй раз. В голове крутились слова Хёнджина: «Нам нужно расстаться». Это было как удар под дых. Он знал, что Хёнджин не это имел в виду, знал, что тот просто вспылил. Но боль была реальной. Она сидела в груди, не давая дышать полной грудью. «Я не могу без него, — думал Феликс. — Даже час. Даже минуту. А он меня выгнал. Из-за мокрого полотенца? Из-за того, что я слишком громкий? Или из-за того, что я его люблю?» Он остановился у светофора. Красный. Стоял, глядя в одну точку, пока не загорелся зелёный. Перешёл дорогу, свернул во дворы. Минхо жил на первом этаже, в отдельной квартире, которую снимал с братом. Брат был в ночную смену. Феликс поднялся на крыльцо, позвонил. Дверь открылась почти сразу — Минхо, видимо, ждал его. Высокий, плечистый, в домашней футболке. Увидел лицо Феликса — красные глаза, опухшие веки, следы от слёз на щеках. — Феликс? — Минхо нахмурился. — Что случилось? — Ничего, — соврал тот, проходя внутрь. — Просто... устал. — Ты плакал. — Минхо закрыл дверь. — Кто тебя обидел? Тот художник? Феликс промолчал. Прошёл на кухню, сел на табурет, уронив голову на руки. Минхо сел напротив, положил свою большую ладонь на его плечо. — Рассказывай. — Мы поругались, — сказал Феликс тихо. — Он сказал, что нам нужно расстаться. — Из-за чего? — Из-за полотенца. — Феликс усмехнулся сквозь слёзы. — Глупо, да? Минхо покачал головой. — Не глупо. Он просто искал повод? Или у вас давно проблемы? — Он... он ревнует. А я... я его достал. Я всегда его достаю. Своей громкостью, своей... любовью. Феликс поднял голову. Минхо протянул ему бумажную салфетку. Феликс вытер глаза, высморкался. Посмотрел на свои маленькие руки, ещё дрожащие. — Хочешь чай? — спросил Минхо. — Хочу. — С печеньем? — С шоколадным, — машинально ответил Феликс. А потом подумал: Хёнджин не любит шоколадное. Он любит овсяное. Но Хёнджина нет рядом. Минхо заварил чай, поставил на стол кружку с медведем и тарелку печенья. Сел напротив, опершись локтями о столешницу. — Он хороший парень? — спросил Минхо. — Лучший, — сказал Феликс. — Но с ним сложно. Он не говорит о чувствах. Он их рисует. А я... я кричу о них на всю общагу. Мы разные. — Иногда это работает. — Иногда — нет. Они пили чай молча. Феликс съел одно печенье, второе, третье — не чувствуя вкуса. За окном уже стемнело окончательно, в квартире горел тусклый свет. Минхо смотрел на него как-то слишком внимательно. *** Первые полчаса были сносными. Хёнджин попытался рисовать. Рука не слушалась — линии получались кривыми, тени — грязными. Он выбросил три листа, потом отложил карандаш и уставился в стену. На стене висел рисунок Феликса — тот самый, с синей ладошкой. Хёнджин обвёл его золотым. Теперь ладошка смотрела на него как обвинение. Он перевернул рисунок лицом к стене. Вторые полчаса стали хуже. Он взял телефон. Написал Феликсу: «Ты где?» — и сразу удалил, не отправив. Написал: «Вернись» — тоже удалил. Написал: «Я дурак» — и замер. Отправить? Не отправил. Третий получас был пыткой. Он услышал шаги в коридоре — и сердце подпрыгнуло. Но это была соседка с третьего этажа. Потом хлопнула дверь в конце коридора. Потом тишина. Гулкая, тяжёлая, невыносимая. Хёнджин взял свитер Феликса — тот самый, огромный, белый, который он надевал по утрам. Понюхал. Пахло Феликсом. И ещё чем-то чужим — может быть, тем самым парнем, Минхо. Он отбросил свитер в угол. Через час он уже не мог сидеть на месте. Он ходил по комнате, открывал шкаф, закрывал шкаф, смотрел в окно. На улице темнело. Феликса не было. — Чёрт, — сказал он вслух. *** — Феликс, — сказал Минхо. — Если хочешь, оставайся сегодня. У меня диван раскладной. Брата нет. — Я подумаю, — ответил Феликс, хотя уже знал, что не останется. Даже если не помирится с Хёнджином. Потому что без него сон не в радость. И в этот момент в кармане завибрировал телефон. Феликс вытащил его, глянул на экран. Джинни❤️. Сердце пропустило удар. Он поднял глаза на Минхо. — Это он, — сказал Феликс. — Ответь. Пальцы дрожали, когда он провёл по экрану. Прижал телефон к уху. — Алло? — голос Хёнджина был напряжённым, чуть хриплым. Феликс узнал этот тон — тот, которым художник говорит, когда боится. — Где ты? — спросил он. — У Минхо. Я же сказал. — Ты... ты у него? — А тебе какое дело? Ты сам меня выгнал. — Я не выгонял. Я сказал, что нам нужно... — Расстаться. Да, я помню. Феликс замолчал. В трубке было слышно дыхание Хёнджина — неровное, частое. Минхо смотрел на него, не отрываясь. — Минхо очень милый, — сказал Феликс, не зная зачем. — Он предложил мне чай. С печеньем. — Не пей его чай. — Почему? — Потому что... я ревную. Феликс закусил губу, чтобы не расплакаться. Ревнует. Значит, не всё потеряно. — Ты не имеешь права ревновать, — выдавил он. — Ты меня бросил. — Я не бросал. Я... погорячился. — Погорячился? Феликс не верил своим ушам. Хёнджин признавал ошибку? Это было так непохоже на него. — Это была глупость, — сказал Хёнджин. — Согласен. Повисла пауза. Минхо встал, отошёл к окну, давая Феликсу приватность. Феликс смотрел на свои колени. — Я люблю тебя, идиот, — сказал Хёнджин. У Феликса перехватило дыхание. Он закрыл глаза, чувствуя, как слёзы снова текут — но теперь уже облегчения. — Я тоже, — прошептал он. Ещё одна пауза. Потом Феликс поднял голову, посмотрел на Минхо. Тот обернулся. — Минхо, извини, — сказал Феликс, закрывая ладонью микрофон. — Мне нужно идти. — Домой? — спросил Минхо без удивления. — Да. К нему. Минхо вздохнул, но кивнул. — Иди. Печенье забирай с собой. — Спасибо за чай. — Не за что. — Минхо усмехнулся. — Удачи вам. С этими художниками тяжело. — Знаю, — сказал Феликс, вставая. — Но он того стоит. Он взял со стола печенье (одно, чтобы не обижать Минхо), сунул в карман и вышел, уже говоря в трубку: — Минхо, извини, мне нужно идти. Спасибо за чай. Печенье в следующий раз. — Что? Ты уходишь? — донёсся разочарованный голос за спиной. — Да. Мой... мой сосед зовёт домой. — Сосед? — Ну, не совсем сосед. — Феликс улыбнулся в телефон. — Ладно, пока. Он вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный воздух и сказал Хёнджину: — Иду. Но учти: если ты ещё раз скажешь «расстаться», я действительно уйду к Минхо. И буду есть его печенье. С орехами. — Терпеть не можешь орехи, — ответил Хёнджин. — Ради принципа. — Иди домой. Пожалуйста. — Я уже в пути, — сказал Феликс и прибавил шаг. Он почти бежал к общежитию, сжимая в кармане печенье и телефон. В голове крутилось только одно: «Он меня любит. Он позвонил. Он ревнует. Всё будет хорошо». Он вернулся через двадцать минут. Влетел в комнату, как ураган — красный, запыхавшийся, с растрёпанными волосами. Маленькие руки сжимали пакет из круглосуточного магазина. — Я купил печенье сам, — сказал он, вываливая на стол три пачки. — Шоколадное. Чтобы ты не думал, что я завишу от тебя. — Зависишь, — сказал Хёнджин, вставая. — Заткнись. — Сам заткнись. Они смотрели друг на друга. Расстояние — два шага, которые казались вечностью. — Ты дурак, — сказал Феликс. — Я знаю. — Ты меня бросил из-за мокрого полотенца. — Я не бросил. Я психанул. — Психанул — это когда кричат. А ты сказал «расстаться». — Больше не скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Феликс шагнул вперёд. Уткнулся лбом в грудь Хёнджина. Маленькие руки вцепились в его футболку. — Я хотел остаться у него, — прошептал Феликс. — Просто чтобы сделать тебе больно. Но не смог. Потому что я не могу без тебя. Даже час. Даже полчаса. — Я тоже не могу, — признался Хёнджин. — Я ходил по комнате как зомби. Нюхал твой свитер. — Фу, извращенец. — Твой извращенец. Они стояли обнявшись, и Хёнджин чувствовал, как бьётся сердце Феликса — часто, неровно, как у испуганного зверька. — Больше никогда не уходи к Минхо, — сказал Хёнджин. — А ты больше никогда не говори «расстаться». — Договорились. Феликс поднял голову. Глаза красные, на ресницах блестят слёзы — не пролитые, но висящие на краю. — Я тебя ненавижу, — сказал Феликс, прижимаясь лбом к его груди. — Я тебя тоже, — ответил Хёнджин, обнимая его за плечи. Они стояли так посреди комнаты, и впервые за три дня Хёнджин чувствовал, как напряжение уходит. Феликс пах чужим парфюмом — тем самым, от Минхо, — и художник стиснул зубы, но ничего не сказал. Не сейчас. — Ты пахнешь им, — всё же выдавил он. — Я не спал с ним, — поднял голову Феликс. В глазах стояли слёзы. — Я пил чай. И врал тебе про печенье. Ничего не было. — Я знаю. — Откуда? — Ты бы не вернулся, если бы что-то было. Феликс всхлипнул, и Хёнджин прижал его крепче. Маленькие руки вцепились в его спину, пальцы — с колечком, с синей краской под ногтями — вжались в лопатки. — Не уходи больше — прошептал Хёнджин. — Не уйду. Даже если ты скажешь «расстаться» сто раз. — Я больше не скажу. — Обещаешь? — Да. Феликс поднял лицо. Слёзы уже высохли, но глаза были красными, а губы дрожали. И тогда Хёнджин поцеловал его. Поцелуй получился не нежным. Не тем, каким целуют примирения в романтических фильмах. Он был жадным, голодным, почти злым — как будто Хёнджин хотел выжечь из губ Феликса вкус чужого чая, чужих поцелуев, которых не было. Феликс ответил с той же отчаянной силой. Его маленькие руки вцепились в волосы Хёнджина, притягивая его ближе, ещё ближе, чтобы между ними не осталось воздуха. Феликс всхлипнул в поцелуй, и Хёнджин почувствовал солёный вкус на губах. — Не плачь — попросил он. — Я не плачу. У меня аллергия на твою тупость. — Хорошая аллергия. Хёнджин отстранился, взял лицо Феликса в ладони и начал целовать его везде. Лоб. Переносицу. Щёки, каждую веснушку отдельно. Кончик носа. Ямочку над верхней губой. Подбородок. Уголки глаз, где ещё блестели слёзы. — Ты знаешь — прошептал Хёнджин, не отрывая губ от его кожи, — я никогда не говорил тебе, как сильно ты для меня значишь. — Говорил — возразил Феликс, чувствуя, как горло сжимается от новой волны нежности. — Шёпотом, когда думал, что я сплю. — Этого мало. Хёнджин целовал его шею, ключицы, плечи. Губами находил каждую родинку, каждый миллиметр, который пах Феликсом — сладким шампунем, красками, домом. Его руки скользили по спине, прижимая ближе. — Ты — самое лучшее, что случилось со мной — сказал Хёнджин прямо в губы Феликса. — Даже когда бесишь. Даже когда разбрасываешь носки. Даже когда мокрые полотенца. — Я больше не буду — прошептал Феликс, чувствуя, как слёзы снова подступают — но теперь уже не от боли, а от того, что внутри разрывалось от любви. — Будешь. И я буду злиться. Но я никогда, слышишь, никогда больше не скажу «расстаться». Потому что без тебя я не могу дышать. Феликс всхлипнул. Слёзы потекли снова — горячие, быстрые, — и он не пытался их вытирать. — Ты говоришь такие вещи — пролепетал он, — а потом делаешь вид, что не умеешь говорить о чувствах. — Я учусь — ответил Хёнджин, целуя его в шею, туда, где бился пульс. — Ради тебя. — Я люблю тебя — сказал Феликс, задыхаясь от счастья. — Я люблю тебя так сильно, что это больно. Что это пугает меня. Что я не знаю, как с этим жить. — А ты не живи с этим. Живи со мной. — С тобой. — Со мной. Феликс притянул Хёнджина к себе за шею и поцеловал — мокро, солёно, с прикусами, с языком, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами. Хёнджин ответил с той же страстью, но осторожнее, нежнее, будто боялся сломать. Целовал до тех пор, пока слёзы не высохли на щеках Феликса, пока его маленькие руки не перестали дрожать, пока сердце не забилось не от боли, а от переполнявшей любви. — Ты — мой — сказал Хёнджин, отрываясь от его губ. — Твой — согласился Феликс. — Всегда. — И я — твой. — И ты — мой. Феликс улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, которая заставила Хёнджина влюбиться в него в первый день. — Теперь трахни меня — прошептал Феликс. — Пожалуйста. Мне нужно почувствовать, что ты никуда не ушёл. Хёнджин вдруг рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но искренне. Он смотрел на веснушчатого, заплаканного, растрёпанного Феликса, который только что вернулся от другого парня, съел чужое печенье, а теперь просит трахать его — и просит так, будто от этого зависит жизнь. И Хёнджин понял: он любит этого человека. Любит не за что-то, а вопреки всему. Любит его громкость, его навязчивость, его вечное «ещё», его невозможность остановиться. Феликс хотел трахаться двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, на всех поверхностях, которые только можно найти — и Хёнджину это больше не казалось проблемой. Это было частью Феликса. А Хёнджин принимал его целиком. — Что смешного? — спросил Феликс, надув губы. — Ты — ответил Хёнджин, всё ещё улыбаясь. — Ты только что вернулся от парня, который тебя хотел, плакал у меня на груди, а теперь просишь трахать тебя. Это... это очень в твоём духе. — А ты хотел, чтобы я просил чай с печеньем? — Нет. Я хотел, чтобы ты был собой. И ты им был. Всегда. Феликс улыбнулся в ответ — уже не солнечно, а как-то по-домашнему, уютно. — И что, тебе это нравится? — Безумно — сказал Хёнджин. — Иначе бы я не был здесь. Он поцеловал Феликса в нос и продолжил: — А теперь, раз ты так настаиваешь... Хёнджин подхватил Феликса на руки. Тело под его ладонями было лёгким, почти невесомым — узкие бёдра, выступающие лопатки, хрупкие запястья, которые он мог обхватить пальцами одной руки. Феликс обвил его шею, прижался щекой к щеке, и Хёнджин чувствовал жар его кожи, частоту пульса на виске. Три шага до кровати. На втором шаге Феликс поцеловал его в уголок губ — быстро, влажно, обещая. Хёнджин опустил его на матрас. Пружины скрипнули под весом двух тел. Феликс откинулся на спину, разбросав руки в стороны, — его маленькие ладони утонули в одеяле, пальцы разжались, как будто он сдавался. Веснушки на груди, на плечах, на ключицах — Хёнджин видел их все, каждую. Тусклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи, ложился полосами на бледную кожу, и веснушки в этих полосах казались золотыми. Хёнджин навис сверху, опираясь на локти. Их лица разделяли несколько сантиметров. Он чувствовал дыхание Феликса — тёплое, с мятным привкусом жвачки, которую тот жевал перед ссорой. Чувствовал запах — сладкий шампунь, чужой парфюм (ещё не выветрившийся до конца, и от этого внутри кольнуло), и что-то ещё, неуловимое, только Феликсово. Феликс провёл ладонями по его спине — от лопаток до поясницы, надавливая, царапая ногтями через тонкую ткань футболки. Это прикосновение вызвало волну мурашек, и Хёнджин вздрогнул, выдохнув прямо в губы Феликсу. Тот лизнул его нижнюю губу, потом верхнюю, потом просунул язык внутрь — медленно, исследуя. Хёнджин ответил, впуская его глубже, обводя нёбо, касаясь зубов. Языки сплелись, скользнули, разошлись, снова встретились. Слюна потекла по подбородку Феликса, когда тот повернул голову, меняя угол. Одновременно его маленькие руки поползли вниз, нащупали край футболки Хёнджина и потянули вверх. Хёнджин отстранился ровно на секунду, чтобы стянуть её через голову. Ткань зашуршала, зацепилась за ухо, потом поддалась. Он отбросил футболку на пол, туда же, где уже лежала его рубашка. Феликс тут же прижался губами к его ключице, провёл языком по косточке, спустился к яремной ямке. Хёнджин запрокинул голову, открывая шею, и Феликс воспользовался этим — целовал, лизал, покусывал кожу, оставляя влажные дорожки. Укус за ухом — не больно, но ощутимо, с нажимом. Хёнджин замер, чувствуя, как кровь приливает к тому месту, как пульс отдаётся в висках. Феликс отодвинулся, сел на кровати, опираясь на руки. Его футболка задралась, открывая полоску живота с редкими веснушками. Хёнджин потянул ткань вверх, и Феликс помог — перекрестил руки, стянул футболку через голову. Волосы встали дыбом, потом упали обратно, спутанные. Теперь оба были голыми по пояс. Феликс лёг обратно, вытянулся, и Хёнджин прижался к нему всем телом — грудь к груди, живот к животу. Кожа Феликса была горячей, чуть влажной от пота, который выступил после ссоры. Хёнджин провёл носом по его шее, вдохнул глубже — теперь чужой запах перебивался потом и возбуждением, и это было лучше. Его член уже давил на ширинку, упираясь в бедро Феликса. Он чувствовал, как член Феликса — тоже твёрдый — прижимается к его животу. Через ткань джинсов. Мешала одежда. Хёнджин отстранился, встал на колени между ног Феликса. Тот смотрел на него снизу вверх, полуприкрыв глаза, губы приоткрыты, на щеках — яркий румянец. Маленькие руки лежали вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, сжимая одеяло. Хёнджин расстегнул пуговицу на джинсах Феликса. Молния поползла вниз с резким металлическим звуком. Он потянул за ткань, и Феликс приподнял бёдра, помогая стащить джинсы вместе с трусами. Одним движением — до колен, потом до щиколоток, потом скинул на пол. Феликс остался полностью обнажённым, и Хёнджин задержал взгляд на его члене — твёрдом, красноватом на головке, чуть изогнутом влево. Капелька смазки блестела на кончике, отражая тусклый свет. Теперь очередь Хёнджина. Феликс сел, помог расстегнуть его джинсы — маленькие пальцы справились с пуговицей быстрее, чем свои. Вдвоём они стянули джинсы и боксеры, и Хёнджин тоже остался голым. Он снова навис над Феликсом, но теперь между ними не было ткани. Кожа касалась кожи везде: грудь, живот, бёдра, голени. Феликс обхватил его ногами за талию, скрестив лодыжки на пояснице. От этого движения его бёдра раскрылись шире, и Хёнджин почувствовал, как член упирается во что-то мягкое и горячее — вход. Феликс дышал часто, прерывисто. Его маленькие руки легли на ягодицы Хёнджина, поглаживая, сжимая, притягивая ближе. Хёнджин потянулся к тумбочке, нащупал тюбик смазки — пальцы дрожали, и он едва не уронил его. Выдавил на ладонь, растёр, нанёс на свой член, скользнул пальцами ниже, к входу Феликса. Феликс дёрнулся, когда Хёнджин коснулся его — сначала просто обвёл кольцо мышц, потом надавил, вводя один палец. Внутри было жарко, влажно, гладко. Феликс выдохнул, расслабляясь, и Хёнджин добавил второй палец, растягивая, поворачивая, ища то место, которое заставит Феликса выгнуться. Нашёл — тот всхлипнул, вцепившись ногтями в его плечи. — Ещё — прошептал Феликс, хотя просил мало говорить. Хёнджин ввёл третий палец. Феликс застонал — тихо, но глубоко, вибрируя горлом. Его член дёрнулся, выпустив ещё одну каплю смазки. Хёнджин двигал пальцами внутри, чувствуя, как мышцы сжимаются и разжимаются, как Феликс подаётся навстречу каждому движению. Через минуту — или через вечность — Хёнджин убрал пальцы. Феликс замер в ожидании. Хёнджин приставил головку члена к входу. Надавил. Только немного — головка вошла, и сразу стало тесно, туго, горячо. Феликс выдохнул сквозь зубы, закатил глаза. Хёнджин ждал, чувствуя, как сфинктер сжимает его, как пульсируют стенки. — Войди в меня — прошептал Феликс. Хёнджин вошёл — медленно, дюйм за дюймом. Каждый миллиметр давался с трудом, но Феликс был расслаблен, и мышцы раскрывались, принимая его. Когда член вошёл до конца, Хёнджин замер. Он чувствовал, как головка упирается во что-то твёрдое и мягкое одновременно — в самую глубину. Чувствовал, как пульсируют стенки Феликса вокруг ствола, как жар окутывает его, как влажность смазки смешивается с естественной влагой. Феликс обвил его ногами сильнее, прижимая к себе. Его пятки давили на поясницу, заставляя Хёнджина уйти ещё глубже — хотя глубже уже некуда. Головка надавила на простату, и Феликс вскрикнул — коротко, сдавленно. Его член дёрнулся, выпуская ещё немного предэякулята. Хёнджин начал двигаться. Первые толчки были медленными, почти нежными. Он выходил на половину, чувствуя, как головка проходит через самое узкое место, и снова погружался до конца, ощущая, как стенки раздвигаются, как мышцы сжимаются в ответ. Каждое движение отдавалось в его собственном члене волной удовольствия, которая поднималась от основания до головки и растекалась по низу живота. Феликс дышал в такт: выдох — когда Хёнджин входил, всхлип — когда выходил. Его маленькие руки царапали спину Хёнджина, оставляя красные полосы. Хёнджин чувствовал эту лёгкую боль, и она добавляла остроты. — Нравится? — спросил Хёнджин, смотря в зеркало (в комнате не было зеркала, но в своём воображении он видел, как член входит в Феликса, как ягодицы раздвигаются). — Обожаю — выдохнул Феликс, царапая спину Хёнджина маленькими ногтями. — Твой член создан для меня. Такой толстый, твёрдый... он заполняет меня целиком. — А твоя дырочка создана для меня, — ответил Хёнджин, ускоряясь. — Такая горячая, влажная. Она сосёт мой член, когда я выхожу. — Она хочет, чтобы ты оставался внутри. Всегда. Хёнджин ускорился. Толчки стали короче, чаще. Влажные шлепки наполнили комнату — ритмичные, громкие. Кровать заскрипела, ударяясь о стену. Феликс застонал — уже не сдерживаясь, низко и протяжно. Его голос вибрировал, и Хёнджин чувствовал эту вибрацию через грудь, к которой прижимался Феликс. — Ах... бля... да... сильнее... трахни меня так, чтобы я чувствовал тебя завтра утром... чтобы не мог сидеть... чтобы знал, кому принадлежу... — Ты принадлежишь мне — прорычал Хёнджин, вколачиваясь глубже. — Эта дырочка — моя. Я единственный, кто имеет право её трахать. — Только ты... никто другой... даже Минхо... — Не смей произносить его имя, когда я внутри тебя. — Прости... — всхлипнул Феликс. — Накажи меня... сделай больно... я хочу чувствовать тебя... Хёнджин вцепился в его бёдра, наверняка оставляя синяки, и задвигался с жестокой, почти грубой силой. Каждый толчок заставлял Феликса вскрикивать — коротко, отрывисто и эти крики смешивались с хлюпаньем смазки и скрипом кровати. — Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? — спросил Хёнджин, наклоняясь к самому уху. — Да... залей меня... наполни меня своей спермой... чтобы вытекало и капало на простыни... чтобы я мог облизать пальцы и почувствовать тебя на вкус... — Грязная шлюха. — Твоя грязная шлюха. Хёнджин изменил угол — чуть выше, чуть правее. Теперь головка давила на простату при каждом толчке. Феликс закричал — резко, срываясь на высокой ноте. Его тело выгнулось дугой, затылок вдавился в подушку, рот открылся в беззвучном крике. Член дёрнулся, и сперма брызнула на его живот — горячая, густая, белая. Она попала на веснушки, растеклась по коже. Феликс кончил, не прикасаясь к себе, — только от толчков Хёнджина. Его внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёнджина ритмично, спазматично. Эти сжатия были сильными, почти болезненно приятными. Хёнджин чувствовал, как его собственная разрядка поднимается откуда-то из глубины, как напрягаются ягодицы, как сжимаются мышцы тазового дна. Он ускорился ещё. Толкался в Феликса грубо, глубоко, на грани. Пот заливал глаза. Вкус соли на губах — он лизнул пот с верхней губы. Член пульсировал внутри, и каждый толчок приближал его к краю. — Сейчас — выдохнул он. Феликс, ещё не отошедший после своей разрядки, только кивнул, не в силах говорить. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали. Маленькие руки безвольно лежали на кровати. Хёнджин кончил. Он почувствовал это как взрыв: сначала сжатие в паху, потом горячая волна, поднимающаяся по члену, и первый толчок спермы глубоко внутрь Феликса. Второй, третий — мышцы работали непроизвольно, выталкивая семя. Он зарычал — низко, горлом, уткнувшись лицом в шею Феликса. Зубы сомкнулись на коже, оставляя след, но не причиняя боли. Он замер. Тяжело дышал. Член внутри Феликса пульсировал последними спазмами, изливая остатки. Некоторое время они лежали неподвижно. Хёнджин чувствовал, как сперма вытекает из него в Феликса, как влажно становится между ними. Чувствовал, как сердце Феликса бьётся под его грудью — часто, с перебоями. Как его дыхание постепенно выравнивается. Потом Хёнджин осторожно вышел. Член был мокрым, покрытым смесью смазки, спермы и естественных выделений. Феликс вздохнул, когда член покинул его — пустота, наверное, ощущалась странно после того, как внутри было так полно. Хёнджин притянул Феликса к себе, переплетая пальцы на его затылке. Поцеловал в лоб — мягко, нежно, совсем не так, как они целовались минуту назад. — Я люблю тебя — прошептал Хёнджин. — Я тоже тебя люблю — ответил Феликс, гладя его по спине маленькими, всё ещё дрожащими руками. — Даже когда ты сводишь меня с ума. — Это взаимно. Они лежали, переплетённые, пока дыхание не выровнялось. Феликс первым заговорил: — Кажется, мы разбудили соседей. — Они привыкли. — Стучат по батарее. — Пусть стучат. У них нет такого, как у нас. Феликс улыбнулся и чмокнул Хёнджина в кончик носа. — Это правда — сказал он. — Нет. Некоторое время они лежали, тяжело дыша. Феликс первым нарушил молчание — Хёнджин — сказал он. — М? — Ты правда не хочешь расставаться? — Правда. — А что ты хочешь? Хёнджин подумал. О том, как они ели печенье после ссоры. Как Феликс украл его свитер. Как маленькие руки держали чашку с чаем. — Хочу, чтобы это никогда не кончалось, — сказал он. — Даже когда ты кладёшь мокрое полотенце на мою кровать. — Я больше не буду. — Будешь. И я буду злиться. И мы будем мириться. И так — всегда. Феликс улыбнулся — по-настоящему, без подначки, без игры. — Звучит как план — сказал он. — На всю жизнь. — А ты не боишься слова "на всю жизнь"? — С тобой — нет. Феликс прижался крепче. Его маленькие руки скользнули по щеке Хёнджина, погладили скулу, задержались на губах. — Тогда давай никогда больше не расставаться — прошептал он. — Даже понарошку. — Договорились. Они поцеловались — медленно, обещая друг другу то, что не умели выразить словами. А за окном уже светало. Новый день. Новое начало. Которое, возможно, будет таким же нездоровым и громким, как и всё, что было до. Но теперь им было всё равно.

***

Всё началось с того, что Феликс нажал кнопку «стоп» на полпути между третьим и четвёртым этажом. — Ты что творишь? — спросил Хёнджин, когда лифт дёрнулся и замер. — Экспериментирую — ответил Феликс, убирая палец с аварийной кнопки. Его маленькие руки — сегодня без колечка, только въевшаяся синяя краска под ногтями — опустились на пояс художника. — Мы застряли. — Ага. — Нас будут искать. — Спасатели придут. Минут через двадцать. — Феликс посмотрел на часы. — А может, через тридцать. Зависит от того, насколько комендантша в хорошем настроении. — И что мы будем делать двадцать минут? Феликс улыбнулся своей самой опасной улыбкой — той, от которой у Хёнджина подкашивались колени. — Догадайся. Он нажал кнопку вызова диспетчера. Раздался гудок, потом щелчок — и голос комендантши из динамика: — Диспетчерская. Что случилось? — Лифт застрял между третьим и четвёртым, — бодро отрапортовал Феликс. — Двое студентов внутри. Ждём помощи. — Поняла. Вызову мастера. Не паникуйте. — Не будем, — пообещал Феликс и отключил связь. Повернулся к Хёнджину. В полумраке лифта (аварийное освещение горело тускло-жёлтым) его веснушки казались звёздами на бледном лице. — Двадцать минут, — повторил он. — Целых двадцать минут, и никто нам не помешает. — Кроме мастера, который нас вызволит. — Мастер будет через двадцать минут. У нас есть двадцать минут. Феликс расстегнул ширинку на джинсах Хёнджина ловким движением маленьких пальцев. Художник перехватил его запястья. — Ты серьёзно? В лифте? Где камеры? — Камера здесь одна, — Феликс кивнул в угол под потолком. — И она не работает с прошлого года. Я проверял. Третьего числа. В два часа ночи. — Ты специально пришёл в лифт в два часа ночи, чтобы проверить камеру? — Я пришёл в лифт в два часа ночи, потому что хотел поцеловать тебя, а ты отказался. Камеру проверил заодно. Хёнджин не успел ответить — Феликс прижался к нему, вставая на цыпочки (он был чуть ниже, и это сводило с ума), и поцеловал. Жадно, глубоко, с языком. — Феликс... — выдохнул Хёнджин в перерыве между поцелуями. — Ш-ш-ш, — маленькая рука Феликса легла ему на губы. — Не спугни момент. Он начал расстёгивать пуговицы на рубашке Хёнджина — медленно, почти ритуально. Пальцы скользили по ткани, задевали кожу, оставляли за собой дорожку мурашек. — Твои руки, — прошептал Хёнджин. — Они везде. — Они только начинают. Феликс стянул рубашку с плеч Хёнджина, та упала на грязный пол лифта. Потом его маленькие ладони легли на грудь художника, пальцы нашли соски и начали играть с ними — сжимали, крутили, гладили. Хёнджин застонал — глухо, сдерживаясь, хотя в лифте никого не было. — Громче, — попросил Феликс, наклоняясь и лизнув сосок. — Я люблю твои стоны. — А я люблю, когда ты закрываешь рот. — Неправда. Феликс сжал сосок чуть сильнее, покрутил, и Хёнджин выгнулся, вцепившись в поручень лифта. В груди разливалось тепло, по всему телу — мурашки. Феликс не останавливался: он лизал, покусывал, дышал на влажную кожу, заставляя Хёнджина извиваться под ним. — Ты такой красивый, когда теряешь контроль, — прошептал Феликс, поднимая голову. Его губы блестели, глаза горели. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня. Здесь. Сейчас. — Ты... меня... убьёшь... — Сладкой смертью. Феликс опустился на колени прямо на холодный металлический пол лифта. Маленькие руки расстегнули джинсы Хёнджина, стянули их вместе с боксерами. Член выпрыгнул наружу — твёрдый, пульсирующий, с капелькой на головке. — Красивый, — сказал Феликс, облизывая губы. — Мой любимый. — Ты говоришь это каждому члену? — Только твоему. Он взял член в рот — глубоко, сразу, без предисловий. Язык обводил головку, губы сжимались у основания, горло расслаблялось, принимая его целиком. Хёнджин вцепился в поручень лифта, чтобы не упасть. В голове шумело, в глазах темнело от удовольствия. — Феликс... мастер может прийти раньше... — Не придёт, — пробормотал Феликс с членом во рту, и вибрация от его голоса прошла по всему телу Хёнджина. — Я заплатил ему, чтобы он опоздал. — Что?! — Шучу. Или нет. Не отвлекайся. Он работал ртом умело, с энтузиазмом, издавая влажные, громкие звуки, которые в замкнутом пространстве лифта казались оглушительными. Хёнджин смотрел вниз — на маленькие руки, сжимающие его бёдра, на веснушчатые плечи, на приоткрытые губы, обхватившие его член. Феликс двигал головой вверх-вниз, иногда задерживаясь на головке, иногда беря глубоко, почти до горла. Он посасывал, облизывал, покусывал — и от каждого движения Хёнджин сжимал поручень сильнее, чувствуя, как подкатывает разрядка. — Я сейчас... — выдохнул он. Феликс отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони. Губы припухли, блестели от слюны. Веснушки на лице горели ярче обычного. — Не здесь. Не в рот. Я хочу, чтобы ты был во мне, когда мы услышим спасателей. — Ты извращенец. — Твой извращенец. Феликс встал, быстро стянул свои джинсы и трусы, прислонился спиной к холодной стене лифта. Маленькие руки обхватили шею Хёнджина, притягивая его ближе. Член Хёнджина упёрся в живот Феликса, оставляя влажный след. — Трахни меня, — прошептал он. — Прямо здесь. На глазах у камеры, которая не работает. — А если заработает? — Тогда у мастера будет отличное видео для его коллекции. Хёнджин не стал больше спорить. Он достал из кармана смазку — маленький тюбик, который всегда носил с собой после того, как они начали эти игры. Феликс наблюдал, как Хёнджин смазывает пальцы, а потом — вход, быстро и умело, потому что они делали это сотни раз. — Хватит, — попросил Феликс, когда второй палец вошёл в него. — Я готов. Я хочу тебя. Сейчас. Хёнджин убрал пальцы, нанёс смазку на член, приставил головку к входу. Феликс обвил ногами его талию — тесно, надёжно, прижимая к себе. Маленькие руки вцепились в плечи. — Входи, — прошептал Феликс. Хёнджин вошёл — медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как мышцы Феликса раскрываются, принимают его. Феликс закусил губу, зажмурился, выдохнул сквозь зубы. Когда член вошёл до конца, он открыл глаза — в них блестели слёзы удовольствия. — Ох... — выдохнул он. — Ты такой... такой большой... — Хорошо? — спросил Хёнджин, замирая. — Лучше не бывает. Двигайся. Хёнджин начал двигаться — сначала плавно, глубокими толчками, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг него. Стена лифта была холодной, но тело Феликса — горячим, почти обжигающим. Феликс стонал — тихо, сдавленно, но с каждым толчком всё громче. — Громче, — попросил Хёнджин, ускоряясь. — Не могу... спасатели... — К чёрту спасателей. Я хочу слышать тебя. Феликс застонал в полный голос — длинное, протяжное «а-а-ах», которое эхом разнеслось по лифтовой шахте. — Да... вот так... — прошептал Хёнджин, вколачиваясь в него глубже. — Ещё. — Хёнджин... Хёнджин... — Феликс выкрикивал его имя, впиваясь ногтями в плечи. Его маленькие руки скользили по спине художника, царапали, гладили, сжимали. — Трахни меня сильнее... пожалуйста... Хёнджин ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, ритмичнее. Влажные шлепки смешивались со стонами, и оба забыли, где находятся. Феликс откинул голову назад, ударившись затылком о стену, но не обратил внимания — он был где-то далеко, в собственном удовольствии. — Я сейчас... — выдохнул он. — Нет, — прошептал Хёнджин, хотя сам был на грани. — Не смей. Подожди меня. — Не могу... ты слишком хорош... Феликс кончил первым — с громким, отчаянным криком, содрогаясь всем телом. Его мышцы сжались вокруг члена Хёнджина, и художник кончил следом, с рычанием, уткнувшись лицом в веснушчатую шею. Тепло разлилось внутри, и Феликс обмяк, повиснув на плечах Хёнджина. Они стояли так, тяжело дыша, пока дыхание не выровнялось. Феликс поднял голову, посмотрел на Хёнджина затуманенными глазами. — Лучший лифт в моей жизни, — прошептал он. — Ты говорил то же самое про библиотеку. — И про прачечную. И про подсобку. И про аудиторию. Каждый раз — лучший. Хёнджин усмехнулся, осторожно вышел из него, помог Феликсу встать на ноги. Тот покачнулся — ноги не слушались. Художник поддержал его за талию. — Ты в порядке? — В полном. — Феликс прижался к нему, уткнулся носом в грудь. — Обними меня. Ещё немного. Хёнджин обнял, чувствуя, как сердце Феликса постепенно успокаивается. Маленькие руки гладили его по спине. — Я люблю тебя, — сказал Феликс в ткань футболки. — Я тоже тебя люблю. — Даже когда мы застреваем в лифте? — Тем более. И в этот момент лифт дёрнулся. — Внимание, — раздался голос из динамика. — Аварийная служба. Мы вас вызволяем. Не паникуйте. — Не паникуем, — прошептал Феликс, тяжело дыша. — Мы как раз закончили. — Заткнись, — прошептал Хёнджин, поправляя одежду. Они привели себя в порядок за тридцать секунд — рекорд для них двоих. Феликс натянул джинсы (задом наперёд, но Хёнджин не стал поправлять), застегнул рубашку (сбившись с пуговиц). Хёнджин вытер лицо рукавом, пригладил волосы. Лифт качнулся и медленно пополз вниз. — Вы там как? — спросил голос из динамика. — Отлично, — ответил Феликс. — Отдохнули немного. Хёнджин толкнул его локтем. Когда двери открылись, на первом этаже стояла комендантша с мастером. Оба смотрели на них с подозрением. — У вас раскрасневшиеся лица, — заметила комендантша. — Жарко в лифте, — ответил Феликс, сияя улыбкой. — В лифте не жарко. — А нам было жарко. Правда, Хёнджин? — Духота, — подтвердил Хёнджин, стараясь не смотреть никому в глаза. Мастер хмыкнул, полез в шахту проверять механизмы. Комендантша ещё раз окинула их взглядом, но ничего не сказала — только вздохнула и ушла в свою каморку. Феликс схватил Хёнджина за руку (маленькая, тёплая, с колечком, которое он успел надеть обратно) и потащил вверх по лестнице. — Больше никогда не поеду на лифте, — сказал Хёнджин. — Врёшь. — Правда. — Ты поедешь. Ради меня. — Скорее, назло себе. Они зашли в комнату 307. Феликс сразу рухнул на кровать, раскинув руки. — У меня джинсы задом наперёд, — сообщил он. — Я видел. — И ты не сказал? — Было смешно. — Ты — ужасный парень. — Я твой ужасный парень. Феликс сел, стянул джинсы, надел их правильно. Потом посмотрел на Хёнджина долгим взглядом. — Хёнджин. — М? — Ты не пожалел? О лифте? Хёнджин подошёл, сел рядом, взял маленькие руки Феликса в свои. Поцеловал каждый палец — от основания до кончика, как делал уже сотню раз. — Никогда не жалею, когда дело касается тебя, — сказал он. — Даже когда нас могли поймать? — Тем более. Феликс улыбнулся — не опасной улыбкой, не солнечной, а какой-то новой, уставшей и счастливой одновременно. — Ты становишься романтиком, — заметил он. — Только для тебя. — Это сексистское заявление. — Это факт. Он поцеловал Феликса — мягко, почти нежно. Феликс ответил — сначала осторожно, потом требовательнее. Его маленькие руки скользнули под футболку Хёнджина. — Ещё один раунд? — спросил он. Хёнджин посмотрел в его глаза — тёмные, блестящие, с расширенными зрачками. В них читалось не просто желание. Там была жажда. Та самая, которую Феликс никогда не мог утолить до конца. Ему всегда было мало. Мало поцелуев, мало прикосновений, мало ночей. Сколько бы они ни проводили времени вместе — в библиотеках, в прачечных, в лифтах, — Феликсу казалось, что каждое «сейчас» может стать последним. Он впивался в Хёнджина как в спасательный круг, как в наркотик, от которого нельзя отказаться. И эта одержимость — нездоровая, пугающая своей глубиной — передавалась художнику с каждым вздохом, с каждым стоном. Хёнджин и сам уже не представлял, где заканчивается он и начинается Феликс. — Ты всегда хочешь ещё, — сказал Хёнджин, проводя пальцами по веснушчатой щеке. — А ты нет? — Феликс прижался щекой к его ладони, закрыл глаза. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто я могу исчезнуть, если ты моргнёшь. — Потому что ты можешь. Ты же уходил к Минхо. — Я вернулся. И всегда буду возвращаться. Даже если ты сто раз скажешь «расстаться». — Не скажу. — Знаю. Феликс открыл глаза. В них горело то самое — голодное, тёмное, неутолимое. Он потянул Хёнджина за футболку, притягивая ближе. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Снова. Всегда. Пока не выгорю. Пока ты не скажешь «хватит». — Никогда не скажу, — ответил Хёнджин и поцеловал его. Поцелуй вышел не нежным — он вышел жадным, голодным, как будто они не виделись не несколько минут, а несколько лет. Феликс всхлипнул в губы Хёнджину и ответил с той же отчаянной силой, маленькие руки запутались в его волосах, притягивая ближе, ещё ближе. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Хёнджин между поцелуями. — Я знаю. И не остановлюсь. Феликс навалился на него всем телом, прижимая к кровати, переплетая пальцы, вжимаясь бёдрами в бедро Хёнджина. Член художника уже давно был твёрдым — снова, опять, как будто в лифте ничего и не было. Феликс чувствовал это через ткань джинсов и довольно улыбнулся, отрываясь от его губ на секунду. — Опять готов, — сказал он, проводя ладонью по ширинке Хёнджина. — Я тебя тоже довожу до безумия, да? — Ты даже не представляешь, насколько. Феликс лизнул его шею, от уха до ключицы, покусывая, посасывая, оставляя влажную дорожку. Хёнджин застонал, запрокинув голову, и его руки сами скользнули под футболку Феликса, сжимая веснушчатую спину. — Хочу тебя, — прошептал Феликс в самую ключицу. — Хочу, чтобы ты был во мне. Сейчас. Прямо сейчас. — А мастер? Он может прийти с проверкой... — Мастер сейчас занят. Он лифт чинит. А мы... мы отдыхаем после стресса. — Какого стресса? — Мы застревали в лифте. Это травмирующий опыт. Нужна терапия. — И твоя терапия — секс? — Лучшая терапия в мире. Хёнджин не стал спорить. Он стянул футболку с Феликса, прижался к его груди, чувствуя веснушки под губами. Маленькие руки Феликса гладили его по спине, спускались ниже, сжимали ягодицы. — Я хочу быть сверху, — сказал Феликс. — Ты всегда хочешь быть сверху. — Потому что мне нравится смотреть на твоё лицо, когда ты кончаешь. — Извращенец. Феликс толкнул Хёнджина на кровать, оседлал его. Маленькие руки упёрлись в грудь художника, пальцы сжали соски. Хёнджин застонал, выгибаясь. — Смотри на меня, — приказал Феликс. — Не закрывай глаза. — Не буду. Феликс приподнялся, направил член Хёнджина к себе и опустился — медленно, наслаждаясь каждым миллиметром. Хёнджин смотрел на его веснушки, на длинную шею, на приоткрытые губы. И не мог поверить, что этот человек — его. Феликс начал двигаться — плавно, ритмично, как волны. Бёдра работали, маленькие руки скользили по груди, по животу, сжимали член у основания, когда он выходил почти до конца, и снова впускали его, когда опускался. — Ты так красив, — прошептал Хёнджин. — Я знаю, — выдохнул Феликс. — Но приятно слышать. Он ускорился. Стоны стали громче, откровеннее. В комнате пахло сексом и краской — их обычный запах. — Кончаем вместе, — сказал Феликс. — Да. Они кончили одновременно — Феликс с протяжным стоном, обмякая на груди Хёнджина, Хёнджин с глухим рычанием, вжимаясь в него снизу. Потом они лежали, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. — Хёнджин, — сказал Феликс, водя маленьким пальцем по его ключице. — М? — А что дальше? — Что значит «дальше»? — Хёнджин повернул голову, посмотрел на Феликса. Веснушки, растрёпанные волосы, маленькая рука на его груди. — Ну, мы закончим академию, разъедемся, найдём работу. Всё это как-то... кончится. — Не кончится, — ответил Хёнджин. — Не обязательно. — А как же мы? — А мы будем жить дальше. С тобой. Без застрявших лифтов, без комендантши, без лекций. Просто ты и я. — Звучит скучно. — С тобой не бывает скучно. Феликс улыбнулся и уткнулся носом в плечо Хёнджина. — Это правда, — сказал он. — Не бывает. Они уснули под утро, переплетённые, как веснушки на коже Феликса — хаотично, но идеально.