Shadows of Seoul

Я планирую 11 или 12 частей. Сейчас сделаю перерыв на пару недель. Хочу добавить некоторые детали в начальные главы, но на общую картину никак не повлияет. Можно не перечитывать, а читать только новые. Спасибо всем читателям 💜 ———— Чимин поставил эти отношения на паузу и ушел в работу. Туда где, тренировки, бесконечные прогоны хореографии, съемки и затем LOL до рассвета. Он злился, он устал — и был уверен, что этой паузы хватит надолго. Может, на месяц. Может, на два.  А потом он увидел её на показе. Она сидела во втором ряду, через подиум от него. Чёрное корсетное платье с объёмной юбкой, белый кружевной пояс, босоножки на каблуках. Волосы убраны, открывая шею и ключицы. Она разговаривала с сестрой, улыбалась — той улыбкой, которую он видел у реки. На глазах — тот самый смоки айз, который делал её похожей на персонажа из дорамы про вампиров.  «Она до жути красива» — подумал он и  забыл, где находится. Она была прекрасна в своей отстранённой, колючей, но такой уязвимой красоте. Он смотрел на её профиль, на то, как она поправляет серьгу, как крутит кольцо на пальце. Он заметил, что она нервничает — и это было видно только ему. Потому что он знал её руки. Её жесты. Он замер. Она подняла голову — и их взгляды встретились. Она не отвела глаза. Не сделала вид, что не узнала. Просто смотрела — прямо, спокойно, как смотрит человек, который принял решение. И между ними, сквозь мелькающих моделей, сквозь холодный свет, сквозь музыку, протянулась нить.  «Я так хочу злиться, что она здесь. Почему она вообще здесь?» Показ закончился. Чимин встал, поправил пиджак и вышел из зала — быстрым шагом, не оглядываясь. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось. Он чувствовал её взгляд на своей спине, даже когда она не смотрела. Менеджер подошел через минуту: — Чимин, все хорошо? Нам нужно идти.  — Да, пойдем.  Он отыграл идеальный образ, сфотографировался с тем с кем нужно, делал то, что умел лучше всего на публике. Был айдолом. После всего он не помнил, как дошёл до машины. Кажется, кто-то что-то говорил — менеджер, стилист, — но он не слышал. Он сел на заднее сиденье, закрыл дверь, и в этот момент в кармане завибрировал телефон: Кира: «Нам надо поговорить. Я не займу много времени» Он смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то сопротивляется. Он мог сказать «нет». Мог уйти. Мог не отвечать. Но он видел её в этом платье. Видел, как она смотрела на него через подиум. «Я хочу её увидеть» — мысль была как импульс. Он ответил ей, предложил ресторан.

***

В ресторане он договорился о приватной комнате и чтоб менеджер встретил Киру, провёл через зал.  Когда она вошла в приватный кабинет ресторана, он стоял у стола, засунув руки в карманы брюк. Она была в том самом платье. Он увидел её — и внутри всё сжалось. От желания. От обиды. От нежности, которую он не хотел показывать. Он не улыбнулся. Не обнял. Просто сказал: «Аньон». Холодно. Почти формально. Потому что самоуважение и недоверие всё ещё держали его за горло. Она слабо улыбнулась. Он — нет. Между ними висела тишина. Она начала говорить о паузе, о понимании. Он слушал, но внутри нарастало. Он хотел верить, но боялся. Её слова о гормонах и ломке — это было слишком. «Как она может объяснять чувства через науку?» — Окситоцин, — он резко усмехнулся, отворачивая лицо,  — Гормон. Ломка, — голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я просто пытаюсь объяснить... — Щииибаль! — он хлопнул ладонью по столу. Она вздрогнула. Ты опять! Не можешь просто сказать! Ты раскладываешь всё на молекулы, на гормоны, на научные термины! Как будто ты не человек, а учебник по биологии! Он сорвался. Он видел, как она вздрогнула от его голоса. Но каждое её «научное» слово било по нему сильнее, чем любые крики. Потому что он хотел простого. «Я скучала». «Я хочу быть с тобой». «Мне страшно, но я здесь». А она снова говорила на языке, который был для него чужим. Её лицо изменилось. Глаза будто смотрели сквозь стену, молчала несколько секунд. — Я не умею, — сказала она тихо. Голос дрогнул. — У нас в семье не говорили о чувствах. Я всю жизнь объясняла всё через логику, потому что так безопасно. — Потому что если я скажу, что ты мне нужен, что я скучаю, что постоянно о тебе думаю, что с тобой я открываюсь и выгляжу глупо. Это пугает меня, но я не хочу это прекращать. Я не знаю, как быть с тем, что ты со мной делаешь... Она плакала, и он видел, как она пытается это остановить. Он чувствовал, как слёзы подступают и к нему. Он боролся с этим, сам не зная почему. Внутри что-то сжималось. Он видел её сломанной и не мог вынести этого. — Я зря пришла, — прошептала она и потом продолжила что-то говорить на русском.  Он заметил, что напугал её. Она отступала и выглядела потерянной. Она открылась, она старалась изо всех сил, но его гнев не дал заметить это вовремя. Он напугался сам. Он смотрел на её мокрое лицо, на размазанный макияж, на то, как она пыталась спрятаться за своими руками. И вдруг он увидел не «девушку, которая мучает его», а просто человека. Человека, который не знает, как быть собой. Который боится собственных слов. Внутри него что-то сломалось. Не гнев. А стена, которую он сам построил. Он понял: она не пыталась его обмануть. Она пыталась выбрать между своей безопасностью и чувствами к нему. — Кира, — он осторожно шагнул к ней. — Не подходи ко мне из жалости. Только не жалость, пожалуйста, — сказала она. Он замер на секунду, услышав про жалость, а потом осознанно проигнорировал запрет, потому что это не было жалостью. Шагнул к ней — и резко, сильно, молча прижал к себе. Его руки сомкнулись на её спине, притягивая так крепко, что она почувствовала его сердцебиение — или своё. Он уткнулся лицом в её волосы и держал. — Мичосо?, — устало сказал он ей в шею. И думал о том, сколько смелости ей было нужно, чтобы наконец открыться. Они стояли так какое то время. Чувствуя друг друга. Без слов. Он чувствовал, как всё, что копилось неделями — страх, обида, гнев, безысходность — перестает существовать.

***

Я не помнила, как мы дошли до машины из ресторана. Только фотовспышки, как он нервничает, как я машинально закрываю лицо рукой от света. И звук шагов по асфальту.  Мы ехали молча. Он вёл машину, а я смотрела на его руки на руле — на запястья, на кольцо на мизинце, на то, как он сжимал руль слишком крепко. Он вырулил на набережную и припарковался в тихом месте, подальше от фонарей, подальше от чужих глаз. Заглушил мотор. В салоне стало тихо, тёплый свет попадал от тусклого фонаря с улицы — только слышно, как вода плещется о бетон где-то внизу.  Он взял мою руку. Крепко. Переплёл пальцы, сжал и смотрел в лобовое стекло. Я не сопротивлялась, а погладила его большим пальцем.  — Завтра будет тяжело, — сказал он, глядя в лобовое стекло. — Скорее всего, всё будет в новостях. Наши фото. Наши имена.  — Я знаю, — ответила я. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Мианхэё. —  Я знала, что так будет. Не извиняйся. Он повернулся ко мне. Свет уличного фонаря падал на его лицо полосками — на скулы, на приоткрытые губы, на пряди, выбившиеся из укладки. Он был красив после мероприятия — уставший, но всё ещё в этой блятской рубашке, которая так идеально на нём сидела. — Зато у нас есть сегодня, — сказал он, и в голосе проскользнула та самая беспечная нотка. — Я так скучал, что не хочу думать о завтра. Давай просто... побудем. Вместе. Я слабо улыбнулась. — Я тоже скучала. — Чинча?, —он наклонился ко мне резко, как будто не поверил. Я поднесла его руку к губам и поцеловала костяшки — одну за другой, медленно, почти благоговейно. Он замер и улыбнулся. — Ты такая красивая сегодня, — сказал он тихо. И спустя паузу, откинулся на сиденье и продолжил импульсивно: — Я когда увидел тебя на показе, забыл, зачем пришёл. Серьёзно. Сидел и думал: «Она в этом платье. Как мне теперь жить?» Я закатила глаза, но щёки загорелись. Взяла его руку двумя руками, положила себе на колени и перебирала его кольца, рассматривая, поглаживая пальцы. Молчала.  — Ты жалеешь о чём-то сейчас? Я выдохнула. Собралась с мыслями — как всегда, раскладывая чувства по полочкам, прежде чем произнести их вслух. — Если честно, только о том, что мы так быстро сблизились тогда, той ночью, — начала я медленно. — Мне потом так стыдно было. Потому что я совсем потеряла контроль с тобой. А я так боюсь терять контроль. Без тормозов я совсем не умею. Это был серьёзный шаг, который напугал меня. — Я поморщилась, отводя взгляд.  — И эта моя часть, какая-то теневая сторона, другая я, не знаю... я её увидела. Осознала впервые, испугалась. И ещё жутко, что ты увидел. Я просто не знала, что с этим бардаком делать. Он внимательно смотрел на меня, потом отвел взгляд вперед, в никуда. Прислонился пальцами к своим губам, будто осознавая мысль.  — А мне она понравилась, — сказал он. Я повернулась к нему и подняла глаза. — Аа?, — уточнила я. Он посмотрел мне в глаза: — Твоя тень. Та часть, которую ты показала. Мне она понравилась. — Он смутился, отвёл взгляд, но продолжил: — Надеюсь увидеть её снова. Я ударила его по плечу — легко, но ощутимо. Он улыбнулся, потирая плечо. Я покачала головой, но улыбка сама появилась. Он выдержал паузу, снова взял мою руку и провёл большим пальцем по костяшке. — В ту ночь, — сказал он медленно, — был другой Пак Чимин. Тот, который обычно сияет только на сцене. Развязан, громок, не сдерживается, знаешь. Иногда я думаю, что это два разных человека. И не знаю, кто из них настоящий. Я посмотрела на него. На его ресницы, на пряди, упавшие на лоб, на пальцы, которые всё ещё гладили мою руку. Я думала о том каким видела его в соц. сетях за все время что мы не знакомы и знакомы. Разного. — Я задавалась этими вопросами, — сказала я. — Но ответов для тебя у меня нет. Лишь понимание, что я просто могу быть тут с вами. Он поднял голову, в глазах было непонимание. — Мне вы оба нравитесь, — сказала я. Он моргнул. Открыл рот. Закрыл. А потом засмеялся — тихо, удивлённо, как будто я только что сняла с него груз, о котором он даже не подозревал. — Оба? — переспросил он. — Оба. Тот, который сияет на сцене, и тот, который бегает в холодильник за соджу, мелкими шагами как ребёнок за шоколадкой. Тот, который беспечный, и тот, который боится своей агрессии. Они оба — ты. Мне не нужно выбирать. Он наклонился и поцеловал меня — нежно, медленно, без спешки. Я ответила. В этом поцелуе не было голода, как тогда, у него дома. В нём было что-то другое — теплота. Или благодарность. Когда он отстранился, его рука всё ещё сжимала мою. — Поехали ко мне, — сказал он. — Чиминщиии... — Просто спать. Без ничего. Я просто хочу, чтобы сегодня длилось подольше. Завтра возможно будет ад. А сегодня — сегодня я хочу заснуть с тобой. Я посмотрела на него. На его уставшее лицо. На его руку, которая всё ещё сжимала мои пальцы. — Завтра у твоего дома, скорее всего уже будут охотиться, — сказала я. — Я не подумал, — вздохнул он. И резко повернулся ко мне: — А ты уже на сколько недель вперед все предположила?, — с легкой улыбкой и ноткой издевки спросил он, намекая на тревожные стратегии INTJ. Я закатила глаза. А потом задумалась, что нельзя забывать просто жить. Ведь легче возможно не будет. И это тоже жизнь.  — Если дашь мне утром свою одежду и тапочки, то я смогу прыгнуть в такси незаметно, — быстро и глухо предложила я.  — Звучит как план!, — он ударил себя довольный по коленке. — А…  — И свою футболку!, — перебила его я. — И сам сразу переоденешься в самую дурацкую одежду. А то вот это вот…, — я показала рукой на его рубашку, брюки и ещё раз на рубашку, — это слишком. Он засмущался. — Я понял понял. Найду тебе самую уродливую футболку!, — довольно сказал он и завёл мотор.  Мы выехали с набережной, и город поплыл за окнами — огни, вывески, редкие прохожие. Я смотрела на небо над Сеулом. Оно было тёмным, с едва заметным отблеском огней — как бархат, прошитый нитками. В России небо кажется выше. Здесь оно ближе, будто город накрыт куполом. Я думала о том, что этот город стал моим домом. И что я не хочу его покидать. Он держал руль одной рукой, а другой всё ещё держал мою руку. Я смотрела на его профиль и думала: «Он уже видел мою паничку, я могу попробовать уснуть с ним».  Дома мы неловко разулись и он сразу пошел к шкафу, я за ним. Достал новую футболку в упаковке, протянул мне.  — Нееет, дай мне свою, что уже носил— сказала я.  — Из стирки достать?, — с сарказмом предъявил он.  Я хлопнула его по плечу.  — Ааа, — протянул он тихо, — почему ты дерешься постоянно?, — цокнул и начал перебирать футболки. Протянул мне другую, черную. Я улыбнулась, стесняясь, и взяла.  Провел меня в душ и показал все свои бутыльки, умывашки, полотенца. Нашёл мне зубную щётку — новую, в упаковке. И вышел, закрывая медленно за собой дверь. Я молчала. Потом снова приоткрыл, заглянул, улыбаясь и играя бровями. Я молчала, но внутри всё переворачивалось от такой неожиданной и глупой нежности. — Иди ищи пижаму!, — сказала я, выталкивая его лицо за дверь ладошкой.  Оставшись наедине с собой я снова почувствовала тревогу. «Ты можешь остаться,  да это самый уязвимый момент, но ты уже тут. Ты можешь доверять ему. Он уже видел твою панику в лифте, в ресторане и он всё ещё здесь», — думала я, смотря на себя в зеркало.  Я не могла понять, что страшнее, что нас сфотали, и все к чему я шла, возможно пойдет по пизде сейчас. Или остаться сейчас на ночь и заснуть с ним страшнее. И я поняла: я хочу остаться. Даже если завтра будет ад. Даже если меня будут ненавидеть. Я хочу быть здесь.  Я сходила в душ, переоделась в ванной, смыла остатки макияжа и вышла — босая, с мокрыми волосами. Он стоял у окна, в голубой пижаме с какими-то облаками или барашками и смотрел в телефон.  Я смотрела на него и думала: “Мне нравится мужчина, который носит такую дурацкую пижаму?”  — Эта пижама очень секси, — с сарказмом сказала я, вытирая волосы полотенцем.  Он начал наигранно позировать и крутиться. — Это мне Джин-хён подарил, — произнес, поглаживая пижаму по груди.  — У него явно есть вкус в пижамах, — сказала я абсолютно серьезно.  Он прищурился и подошел ближе: — Иногда я не понимаю, серьезно ты или шутишь. Может из-за акцента не понятно. — Как знать, как знать, — тыкая пальцем ему в грудь ответила я.  Он засмеялся и поймал мою руку. Мы обнялись на секунду.  Я прошла по его квартире босиком. Холодный пол, тёплый нижний свет в гостиной, запах его парфюма, смешанный с запахом еды и новой одежды. На столе стояла кружка с остатками чая. На диване валялся плед. Всё было так по-домашнему, так обычно, что мне стало странно. «Ощущение как дома, но я не дома» Мы перекусили, хотя есть совсем не хотелось. Молча и устало. Почистили зубы вместе и он взял меня за руку. Повел в спальню. Просторная, минималистичная комната с блэкаут шторами.  — Это моя кровать, — он поднял одну руку вверх, другую вниз, показывая кровать наиграно. Я засмеялась.  — Я могу спать в другой комнате, но я хочу спать с тобой, — осторожно сказал он.  Я молча подошла к кровати, залезла под одеяло и похлопала на месте рядом с собой. Он выключил свет и прыгнул на кровать, шубурша, забираясь под одеяло.  Он обнял меня сзади, уткнулся носом в мой затылок. Я лежала и слушала его неровное дыхание. Он волновался также как и я, мы так близко. Сжала крепко его руку, которую он обвил вокруг меня. Внутри всё ещё дрожало — страх перед завтрашним днём никуда не ушёл. Но сейчас, в темноте, в его руках, он казался далёким. Как гроза на горизонте — ещё не здесь. Я заснула первой. А потом, где-то глубокой ночью, меня накрыло. Знакомое удушье, онемение в пальцах, сердце, колотящееся где-то в горле. Я дёрнулась, пытаясь вдохнуть, но воздуха не было. — Тшшш, — его руки сжались вокруг меня крепче. — Я здесь. Раз, два, три, четыре. Его голос — низкий, спокойный, — пробился сквозь панику. Я не проснулась до конца — сознание плавало где-то между сном и явью. Мне показалось, что он говорил, считал на русском. Его объятие было таким тяжёлым, таким надёжным, что тело само расслабилось. Дыхание выровнялось. Паника отступила. Раньше я просыпалась одна. Считала вдохи, ждала, пока сердце перестанет колотиться и я смогу двигать руками и ногами. Потом просто садилась на кровати и рыдала от бессилия. Иногда вставала, шла на кухню, пила воду, таблетки, ходила кругами и ждала. Иногда Юна просто была рядом и ждала вместе со мной или вызывала скорую помощь. Самое страшное, что я будто тону и захлебываюсь и сердце вот вот остановится, но это иллюзия. Иногда иллюзия была такой реальной, что я мирилась молча, лежа. Думала, что до утра я не доживу и нужно мысленно попрощаться со всеми. А утром все исчезало. Ночь самое страшное время.  А сейчас он был рядом. Я заснула снова — впервые за долгое время без страха. Потому что он был рядом. Потому что он знал, что делать. И это было самое безопасное место на земле. В его руках, в его кровати, в его футболке. 

***

Утром я проснулась первой. За окном едва светало — серое, тусклое утро, какое бывает только после бессонной ночи. Чимин спал рядом, на спине, раскинув руки и ноги. Пижама задралась, я видела его живот, его дыхание было ровным, детским, беззащитным. Я лежала и смотрела на него — на ресницы, на приоткрытые губы, на пряди, разметавшиеся по подушке. «Он спит как ребёнок. Как можно так беззаботно спать». Я тихо встала, стараясь не разбудить его, и пошла в душ. Пахло его гелем для душа, зубной пастой и чистыми полотенцами. Вода была горячей, кипятком — то, что нужно, чтобы смыть остатки тревоги. Но у зеркала тревога вернулась. Я стояла в его футболке, с мокрыми волосами, и смотрела на своё отражение. «Сегодня всё изменится. Ты знаешь это. Все будет ещё тревожнее и сложнее?» Я не была готова. Время — шесть утра. Я вернулась в спальню, залезла на кровать и легко коснулась его плеча. — Чимин. Ноль реакции. — Чимин-щи, — я потрясла его чуть сильнее. Он что-то промычал и отвернулся на бок, натягивая одеяло на голову. Я легла не него всем весом.  — Чиминааа, просыпайся. Он высунул голову из-под одеяла — взъерошенный, сощуренный, с отпечатком подушки на щеке. —  А сколько времени? — Шесть утра.  — Вэээ?, — протянул он недовольно и поймал мою руку, перетянул меня рядом с собой, накрыл одеялом и уткнулся носом в шею. Я обняла его в ответ очень крепко.  — Нам нужно собираться, — сказала я тихо. — Я знаю. Но ещё пять минут.  Я поцеловала его в лоб и выбралась из его объятий. Он нехотя сел на кровати, с торчащими волосами, не открывающимися глазами, потянулся — его пижама с облачками задралась. И это было так нелепо, что я замерла от мысли: «Пиздц. У меня не было и шанса не влюбиться в него» — Что? — спросил он. — Ничего. Ты просто смешной. — Я секси. Ты вчера сама сказала, что пижама секси. — Это был сарказм. — Я не знаю этого слова, — зевая, сказал он. Я закатила глаза, запрокинула голову назад и шоркая тапочками вышла из комнаты. Думая о том, что снова спрятала мысли о чувствах в шутки. Мы собрались быстро. Я надела его чёрную футболку, худи, спортивные брюки, которые мне оказались очень длинными. Он дал мне ещё тапочки.  Он придирчиво оглядел меня и остался доволен: неприметно. Надел на меня кепку. От него пахло гелем для душа и зубной пастой. Мы топтались в прихожей. — Напиши, как доедешь, — сказал он. — Напишу. — И не читай новости. — Чимин... — Кира. Пожалуйста. Не читай. Я не ответила. Он наклонился, поцеловал меня мягко, я ответила на этот прощальный поцелуй, держа его за лицо обеими руками. Он обнял меня, крепко сжимая ребра через худи. Затем открыл дверь. Я выскользнула в серое утро и поехала домой.

***

Когда за ней закрылась дверь, Чимин ещё минуту стоял в прихожей, глядя в стену. В квартире пахло ею — цитрусовым и сливочно-древесным, — и её обувь ещё стояла в прихожей, и платье лежало в гостиной на диване. Он сел рядом и открыл статью, комментарии. Читал, читал, читал. Злость, обида, безысходность, беспокойство — все слилось в одно чувство бесконтрольной тревоги. Он ходил по комнате, садился снова, пил воду из холодильника, снова садился на диван, смотрел на телефон и думал: “Я не могу защитить её. Я не могу защитить никого. Я даже себя не всегда могу защитить”. Он сжал телефон в руке и почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость. Бессилие.» Звонок. Менеджер. Потом ещё раз — пиар-отдел. Потом сообщение от Хосока: «Ты как? Мы видели статью». HYBE вызывали его на встречу. Срочно. Чимин встал, потёр лицо ладонями и пошёл собираться. Через полчаса он уже сидел в машине и смотрел на проплывающий за окном Сеул, прокручивая в голове всё, что скажет им. Всё, что не сможет сказать. Менеджер сидел рядом и что-то говорил про повестку, про то, кто будет на встрече, про то, что компания обеспокоена. Чимин кивал, но не слышал. Он думал о ней. О том, как она спала в его футболке. О том, как утром будила его. О том, как, наверное, сейчас читает комментарии, хотя он просил не читать. «Она прочитала. По любому прочитала весь этот ужас». В голове крутились мысли: «Я не могу её защитить. Но я могу быть честным. С ними. С ней. С собой».

***

В такси я открыла Dispatch. Заголовок: «Иностранка и айдол: тайный роман Чимина из BTS». Фото: мы выходим из ресторана. Моё лицо. Чётко. Без размытия. И вторая фотка — у машины, где он заслоняет меня собой. Комментарии — лавина. Я листала и чувствовала, как внутри всё леденеет. Юна, наверное, уже проснулась. Юна, наверное тоже уже всё прочитала. «Очередная охотница за айдолами. Приехала в Корею и сразу нашла себе цель» «Чимин, ты серьёзно? Азиатки красивее» «Иностранка. Не знает языка, не знает культуры, но знает, как залезть в постель к айдолу» «Она не кореянка. Фанаты столько лет поддерживают группу, а он выбрал кого-то со стороны. Предательство» «Говорят, она спала со стилистом, чтобы попасть на проект BTS. А потом переключилась на Чимина» «Она одевается как вампир. Это вообще нормально?» «Русская. Все славянки такие красивые, но расчетливые. Они все там хотят уехать и найти богатого мужа» Я закрыла телефон. Открыла. Закрыла снова. Руки дрожали. «Комментарий про стилиста — откуда они это взяли? Кто-то слил информацию. Кто-то знал про господина Ю. Он так может, я уверена. И почему я все ещё его так называю, а не Ю Хён Су щщибаль сэкки! Кто-то знал про проект и его сплетни.» Я почувствовала, как внутри всё сдавливает. Смотрела в одну точку. Водитель что-то спросил по-корейски — я не услышала. Я слышала только голоса в голове. «Охотница. Иностранка. Предательство». Я хотела заплакать, но слёзы не шли. Вместо них пришла пустота и оцепенение — знакомые, холодные. Осели как камень внутри. Всё, что было слухами, стало оружием.