Regrets

Те, кто говорит “время лечит”, беззастенчиво врут и себе, и окружающим. Или же времени нужно неизмеримо, недопустимо больше, чем отводимый обществом для этого срок. Когда-то, ещё в столице, они водили знакомство с молодым врачом по фамилии Данковский; тот был болезненно одержим идеей победы над смертью – и сейчас Пётр рассмеялся бы ему в лицо, потому что не в силах человеческих победить даже воспоминания о самом факте. О прочерке, обрывающемся в пустоту. О подводящей последний итог точке. О… – Ты точно с утра не пил? – Андрей озабоченно сжал руку близнеца, заглянул в глаза. Пётр, насильственно и резко вырванный из бесконечной спирали мыслей, рассеянно покачал головой. – Ты смотри, – не унимался брат, – я уже обещал Виктору, что передам завтра с тобой последнюю смету по отделке. Договорились же? – Договорились. Не мельтеши, пожалуйста, – Пётр коснулся виска, простреленного пульсирующей навязчивой болью. Чем ближе было завершение постройки Башни, тем более нервным становился Андрей, и выносить его было тем сложнее. Существовал он, кажется, во всех местах сразу, договаривался и надзирал, командовал и утрясал возникающие вопросы не то, что за двоих – за десятерых. И, самое главное – ничего не требовал от Петра, кроме как изредка подписи на очередной бумаге, и совсем уж иногда – телесного присутствия на обсуждении чего-то важного. …Вертикаль, изорванная кровавыми кристаллами и обрамлённая гранитом, выглядела хорошо – настолько, насколько хорошо может выглядеть памятник убитому от убийцы. Напоминание о том, что вот уже год оседает нерастворимой мутью на дне каждого выпитого стакана. – Пойду я собираться. Сам управишься? – вот уж нет покоя грешникам. Да и было бы, с чем теперь управляться. Пётр кивнул и задержал руку брата в своей. Тот скривился, глядя на игру солнечного в красном, соответствующую замыслу, выверенную и оттого абсолютно невыносимо фальшивую. – Сказать что-то для приличия надо, а? Я вот всё думаю, Петь, что мы ж не памятник сделали. Это ж вышло многоточие, снизу вверх идущее. Вертикальное! Он бы, небось, нос воротил? А… тьфу! – Андрей развернулся и зашагал прочь. Кто-то принёс на ступени, ещё не осевшие после установки, три красных цветка. Ну да, как бы не весь город знал, что покойному этот цвет более всего нравился. Ещё – молоко и узорный вязаный шарф. Фархад… оценил бы. Он, как никто, умел радоваться даже самым пустячным вещам – так, словно это наследство от богатого родственника. Чего он только не умел. – Жалеешь? Глухой и скорбный голос заставил мимолётно подумать, что вот оно, наконец-то чувство вины вырвалось за пределы головы и собралось в отдельного человека, освободив от…  Потом Пётр наконец-то понял, что, несмотря на уход брата, всё-таки до сих пор стоит здесь не один. – …вы здесь что делаете? Вы его разве знали? Катерина даже не поморщилась такой непочтительности. Прямая и тёмная, от волос до каблуков, она с пронзительной сострадательностью взглянула Петру в глаза. Её бледные губы дрогнули в печальной полуулыбке. – Память и сожаления – всё, что остаётся живым. Говорят, что Бог не даёт человеку больше, чем тот способен вынести. Как вы думаете, это правда? – Я… не знаю, – растерявшись, пробормотал Пётр. Чего это жене коменданта приспичило именно сегодня явиться на кладбище? Разве у неё тут кто-то лежит? – Вы знаете, что это неправда, – заключила Катерина. Её взгляд стал пристальнее и жёстче. Теперь она с какой-то мучительной внимательностью изучала лицо архитектора. – Нам остаётся только мириться с тем, что груз памяти ежедневно пригибает нас всё ниже и ниже… или же обратиться, отчаявшись, за помощью к нему. – К Богу? – Едва подавив нервный смешок, уточнил Пётр. Катерина, однако, не обратила внимания на невольно скептический тон. Скользнув рукой в прорезь на чёрной мантилье – как же эта женщина напоминала безумную королеву Хуану Кастильскую! – она протянула к Петру открытую ладонь с крохотным блестящим колокольчиком. – Главное – вечером, но до полуночи, и подняться на самый верх. Три раза позвонить, не больше, не меньше, и – ждать. Пётр коротко выдохнул. Какой бы из напрашивающихся вопросов задать? – Самый верх чего, госпожа Сабурова? – А я не сказала? – её глаза подёрнулись туманной дымкой. – Вашей с братом… конструкции. В районе Хребтовка. Будьте здоровы, Пётр. Медленно, то и дело останавливаясь у той или иной могилы, Катерина направилась к кладбищенским воротам. Поразмыслив, архитектор последовал её примеру и оказался у выхода даже немного раньше. От прощального взгляда на “вертикальное многоточие” он воздержался. Вернее – не нашёл в себе на это сил. Поезд в столицу отходил вечером. Вещей с собой Андрей брал совсем немного, не собираясь задерживаться надолго, но Пётр всё равно пошёл провожать. – Ну что, братец, привезти тебе цветочек аленький?.. – начал было Андрей, закинув сумку в тамбур, и осёкся. Пётр ответил кривой улыбкой: – Лучше чудище заморское для утех будуарных изощрённых. – Так старшина Боен и так здесь! - расхохотался Андрей с заметным облегчением, но сразу же вновь посмурнел: – Ты нормально здесь, один-то? А то давай доплатим и вместе съездим, сметы уж найдём, через кого передать. Пётр стиснул тёплое запястье брата, посмотрел на него прямо. – Что мне сделается, коровы забодают? Степнячки затанцуют до смерти? Или, может, в луже утону? На этот раз перевести всё в шутку не вышло: вместе смеха старший (страшный) крепко ухватил его за плечи и уставился, будто на явленное мирянину чудо: – Ты мне не смейся, Петь. Не надо. Я хочу, чтобы без вот этого вот обошлось, понял? Чтобы я не к пепелищу и не к трупу вернулся. Без художеств твоих, ясно? – Ясно, – покорно кивнул Пётр, – без художеств – это я могу, ты знаешь. Вот уже год, как могу. А ты-то зачем перед поездом пил? Для храбрости? Он выразительно принюхался. – Я ещё и закурю, как тронемся, – хмуро усмехнувшись, Андрей запрыгнул на уплывающую от станции подножку, – для нервов… или от нервов… а ты мне тут смотри! – Сам себе смотри, – буркнул Пётр, неслышно за гулом двинувшегося состава. Для половины седьмого вечера было как-то слишком светло. Солнце замерло на краю пыльно-розовых облаков, тени не торопились удлиняться, первые ласточки только-только начинали посвистывать над крышами. Какое-то время Пётр просто сидел на перроне, слушая мерный пульс города позади, сталкивающийся и переплетающийся с нескончаемой песней степи. Как было бы славно раствориться в этих звуках, подняться к небу, пролиться наземь вместе с дождём. Как было бы славно… выпить. Но вместо фляжки бездонный карман безразмерной куртки подсунул те самые, оставленные для передачи Виктору, сметы. Зачем, спрашивается, с собой тащил? Хотя вот так даже лучше: отнести сегодня и забыть. В семь у Каиных обед, можно просто передать скатанные трубкой бумаги кому-то из слуг, да и всё. Эта мысль немного воодушевляла и мотивировала подняться на ноги, не дожидаясь недовольной просьбы дворника. Каменный Двор встретил его колокольным ударом от Собора, а ещё – надвинувшейся слишком близко для того, чтобы игнорировать её, Башней. За последние месяцы стараниями Андрея были завершены почти все отделочные работы. Лишь язык моста, тянувшегося от подножия к площади, был бесстыже-голым и щерился арматурой. “Ну хоть на пару сотен метров перенесите!” “Симон, если ставить несущий штырь здесь опасно, хотелось бы узнать об этом до начала, собственно, установки”. “Да болтать начал всякое, вот я и велел ему сразу хлебало-то завалить…” “Никакие споры на, хм, архитектурной почве не меняют факта: вы, Стаматин, убили человека”. Голоса, одолевавшие даже сквозь твириновый дурман, на трезвую (и нещадно гудящую предвестием мигрени) голову становились куда настырнее. Пётр снова полез в карман, ну не мог же он оставить дома самое главное, верно ведь? Может, она в подкладку завалилась. Нужно просто… – Добрый вечер, Пётр Андреевич.  Каины все обладали способностью производить мало шума – кроме, разве что, Нины. Сейчас архитектор мог бы поклясться, что Виктор вырос перед ним в одно мгновение, прямо из-под земли. – Добрый, – Пётр вскинул взгляд и перестал рыться в карманах. – А я как раз к вам иду. Сметы по отделке принёс. Худое лицо младшего брата Симона оставалось бесстрастным. – Что ж, давайте, – цепкие пальцы ухватили исписанные бисерным андреевым почерком листы. – Позвольте уточнить: вы решили вернуться к активному участию в судьбе собственного проекта? Это прозвучало почти мягко, почти без осуждения – но Пётр отлично знал цену каинского “почти”. И потому, поборов желание начать оправдываться, с вызовом выпалил: – А почему бы и нет? – Похвально, – по лицу Виктора пробежал призрак усмешки. – Давно пора, Пётр Андреевич. Наша семья с пониманием относится к праву на скорбь, однако многие вещи требуют вашего смелого взгляда и несомненной точности во всём, что касается расчётов и чертежей… Жду вас завтра до полудня, – заключил он с коротким кивком. Глядя ему вслед, Пётр наконец-то нащупал нагретый телом металлический бок фляжки. В отличие от “Доминанты Каменного Двора”, её маленькая сестра в Хребтовке вызывала почти тёплые чувства. Всего ничего же прошло, кажется, с тех пор, как… С тех пор. Как. Пётр сжал губы, давя рвущийся из горла всхлип. Загнал его глубже очередным глотком – таким, что аж слёзы выступили. Правильные. От крепости напитка, а не от дури всяческой. И полез наверх. На последнюю площадку кто-то припёр бычий череп, о который Пётр споткнулся и помянул ласковым словом всё родословную почившей скотины. Места, к счастью, тут оставалось достаточно; он сел, опираясь локтями на колени и глядя в сторону заката. Колокольчик легко скользнул в пальцы. Звякнул – раз, другой, третий. – Ещё один пришёл. Сидит-смердит. Сидит-скорбит. Сидит-убит? Нет… убил. И сидит. Ты чего хочешь, убийца? Его… обнюхали, щекоча шею длинными усами. Когда-то у них с братом был кот, любивший тыкаться мордой в плечо, и ощущения были безошибочно узнаваемы. Оборачиваться Пётр не стал. – Катерина сказала… – он сглотнул, борясь с внезапным головокружением, – …Катерина сказала, что ты помочь можешь вроде как. – Могу, человек. Съесть могу. Память съем, боль, чувства, всего тебя могу съесть. Хочешь? – по каменной площадке прошуршал… хвост, наверное?.. и несколько мелких камушков ссыпались вниз. – А смерть Фархада можешь съесть? – усмехнулся архитектор. – Которую? – деловито прошебуршали из-за плеча. – Что значит – “какую”? – А то и значит, человек. Ты убил? Убил. Брат твой убил? Убил. Дети Бодхо убили? Убили. Люди бооса толстого убили? Убили. Но это я съесть могу… Пётр болезненно поморщился. Чем бы ни было это… существо, изъяснялось оно под стать самому Фархаду. – Ну, так съешь! – получилось по-детски нетерпеливо и капризно, аж самому тошно стало, почти в буквальном смысле. Тварь позади рассмеялась: как дробинки на пол посыпались. – Это могу. А вот с тем, что он по доброй воле истратил всё время своё, ты что сделаешь? Чужие минуты не ем, часы не грызу, да и нечего тут грызть. С тем, что ваш Собор даёт, не связываюсь. Договор такой. – По доброй воле истратил?.. Это что значит? – Глупый двуногий. Даже я, вещь из теней, знаю, как вы одним махом время тратить умеете. И ты знаешь. Только трусишь каждый раз. – А… Пётр умолк. Понял. Слишком хорошо понял – и спросил безнадёжно, просто чтобы спросить: – Выходит, совсем не поможешь? – Отчего ж не помочь. Тоску съем твою, хочешь? Развернувшись всем телом, едва не потеряв в моменте равновесие, архитектор уставился в белёсые крысьи глаза. Он даже не удивился облику говорящей твари – после пятой бутылки таких и без колокольчиков видеть начинаешь. – Не хочу, – вяло шевельнулись губы. – Она хотя бы настоящая. И нет, получается, у меня совсем ничего – кроме неё. Спуска он не запомнил; кажется, часть ступеней наощупь проскочил; сучка удача не дала ни ноге соскользнуть, ни руке сорваться. Едва почувствовав землю под подошвами – опёрся на неё ещё и ладонями, выблёвывая, по впечатлениям, половину внутренностей. Сдохнуть бы. – Вы, знаете, прижмите пальцем одной руки между большим и указательным другой, и сразу легче станет, – посоветовал мальчишеский голос над ухом. – Да уже стало. Или никогда теперь не станет, – пробормотал Пётр. Он вытер губы рукавом и попытался занять более приличное положение в пространстве; вышло только привалиться к ребру лестницы. Рядом с ним, на корточках, сидел парень лет тринадцати и таращился с опасливым любопытством из-за стёкол круглых очков. – Вы ведь у Крысиного Пророка были, да? И просили у него что-то? Он правда умеет помогать с… ну, всяким разным? “Пророк, еб твою мать…” – Ничего эта перекрысь не может, – проворчал архитектор, – разве что тень на плетень наводит. Шёл бы ты домой вместо того, чтобы с местной фауной якшаться. – Ого, прямо как дядя Тимофей говорите, – восхитился парень. – Вы тоже учёный? Дядя мне энциклопедию про человеческое тело подарил! Только вот как побывал в Чёрном Лесу, так и всё, теперь я сам должен искать книжки и прочее остальное… Пётр встрепенулся: – Чёрный Лес? Впервые слышу. Ничего подобного припомнить он не мог. Надо же, стоит отойти от светской жизни – и н-на тебе, пожалуйста, новые… фольклорные элементы. – Ой, – кажется, мальчишка растерялся, – да это ж… ладно, если никому не скажете, то можно… наверное? Дядя, вот как вы, ругался после разговора с Пророком, потом откуда-то узнал о месте, где могут сделать невозможное, а могут и с ума свести, это как повезёт. И вот сходил туда, а с тех пор никому не открывает и на работу не ходит. – Вон как, – протянул Пётр. – И где, говоришь, твой дядя Тимофей живёт? – Кожевенный дом три квартира семь, – охотно оттарабанил “информатор” и пояснил, – вы первый, кто адрес спрашивает, мне никто не верит, говорят – гриппом он заболел. А вы, пожалуйста, передайте ему привет от Якова, – смущённая улыбка, – это меня так зовут. Ладно? – Ладно. Спасибо, Яков. Пётр с некоторым усилием поднялся на ноги и несколько минут наблюдал за тем, как осторожно новый знакомец взбирается наверх – медленно, ощупывая каждую ступень и ставя ноги с большой аккуратностью. Внезапно очень захотелось снова ощутить на плечах недавний крепкий захват, демонстрирующий не взбесившее тогда беспокойство Андрея, но и неравнодушие, и многое ещё, что брат не всегда мог обернуть в слова. Но, конечно же, Андрей сейчас далеко, на трети пути в столицу; поэтому, кое-как самостоятельно обняв себя ладонями, Пётр поплёлся к выходу на набережную Жилки. Солнце садилось почти неохотно. Кажется, он успел дойти до “Стержня” прежде, чем лиловые сумерки сменились густеющей синей полутьмой. Дом три, квартира семь, значит… Мимолётную слабость “а не пойти ли домой и не лечь ли спать, чтобы завтра встретиться с Каиными на свежую голову” были отметены: пока соломинки не закончатся, он будет за них хвататься; да и потом не факт, что достанет сил разжать руки. Удержать не смог – так хотя бы попробует не отпустить. Искомый дом выглядел нежилым. Окна не светились ни жёлтым, ни оранжевым; во дворике не сушилось бельё и не сидели за обшарпанным столом любители “поговорить за жизнь”. Но вход оказался свободен и незаперт, а прочее Пётр решил проигнорировать. Что может быть удивительнее и отвратительнее говорящей крысы, в самом деле? “В одном чёрном-чёрном городе стоит чёрный-чёрный дом…” – Заткнись, Андрей, – сказал он тихо и переступил порог. Внутри показалось куда приветливее, чем снаружи. Горели коридорные лампы, слышались голоса из-за дверей. Даже какая-то детская, вроде, считалка. Пётр внимательно повёл глазами по номерам квартир: справа налево – с первой по пятую, значит, нужно подняться этажом выше. Лестница скрипела на каждом шаге, а вот остальные звуки очень скоро исчезли. Не постепенно, как положено затихать удаляющемуся шуму, а резко – точно иглу убрали с патефона. Наверху и вовсе было тихо, если не считать шарканья за дверью налево от лестницы – конечно же, номер семь. Архитектор поднял руку и постучал. Кто-то явно дома, остальное можно выяснить по ходу. Шарканье после стука не прекратилось. К нему прибавились нетвёрдые шаги, которые приблизились из глубины квартиры и остановились. – Человек? – С утра был, – отозвался Пётр. - Я ищу Тимофея. Его родня волнуется. – Ой да? – удивились из-за двери. – Так скажи им, что всё с Тимофеем хорошо, и вообще всё хорошо скоро будет у всех, понял? – Понял. А в Чёрный Лес как попасть? Расскажете? Невидимый собеседник долго молчал. Так долго, что Петру показалось – уснул или умер, по крайней мере, один из них двоих. – Яшка тебе разболтал? Я ж никому не… – раздражённо зашипел, видимо, Тимофей, но тут же перебил сам себя. – А расскажу! Всё расскажу, больше, чем всё, как на духу, тебе понравится… И про три зуба расскажу, и про то, как правильно просить! Остатки здравого смысла (или твирина в крови) буквально взвыли, советуя развернуться и уносить ноги. Ну уж нет. Хватит сдавать назад, трусить и малодушничать. Уже… домалодушничался. – Правда, что там исполняют то, что никак иначе не исполнить? – выдохнул Пётр, едва не прижимаясь губами к щели меж дверью и косяком. – Совсем невозможное, например… потраченное одним разом время могут собрать? Стукнул засов и архитектор отшатнулся, когда к открывшемся нешироком проходе возник человек. Небритый, растрепанный, глаза совершенно дикие, рубаха наизнанку – и, кажется, с чужого плеча. Штаны выше колен закатаны, и на ногах – густая корка грязи. Но самое страшное Тимофей немедленно сунул гостю под нос: зияющая рана на месте среднего пальца правой руки, точно зубами отхваченного. Рана ещё кровоточила. – Видишь, совсем ведь малая малость, – зачастил с какой-то кривоватой улыбкой хозяин квартиры, – совсем ведь немного, – и тут же его голос стал умоляющим, испуганным, – слушай, а отнеси им за то, чтобы обратно сделали всё, плату? Я сам не могу оставить… её оставить не могу, а попросить, знаешь, иначе надо было… отнесёшь, нет? В коридорном отсвете блеснуло лезвие ножа. – Стой, что ты?.. – не успел. На пол упало белое, быстро наливающееся красным; шарканье за спиной Тимофея сменилось сдавленным мычанием, пахнуло болотом и чем-то ещё. Обитатель седьмой квартиры что-то кричал в спину, то просительно, то насмешливо, дверь скрипела, будто двое боролись за то, открыта она останется или закроется. Пётр не слышал этого – не хотел слышать. Бросился опрометью вниз по лестнице, споткнулся, пересчитал ступени боками и плечами, и грянулся на колени в стороне от уходящих вверх перил. Тут же его вновь отступили звуки нормального человеческого вечера: песенка, старательно выводимая детским голосом; звон посуды, степенная беседа где-то за стеной. Архитектор привстал на колено и с облегчением убедился в том, что отделался лишь парой синяков, руки-ноги целы, а голова от потрясения даже болеть стала вроде бы меньше. – Еб твою мать, – произнёс он с чувством и ощупал карманы. Фляга, к счастью, не только не выпала где-нибудь на ступеньках, но даже не помялась. Всё ещё не хотелось напиваться, как обычно – то есть, конечно, хотелось, но лучше уж потом, в привычной безопасности родной мансарды. Только вот совсем без хотя бы глоточка не выйдет пройти до входной двери мимо чёртовой лестницы, и дело даже не в страхе: скорее в том, что сам себе надумает таких ужасов, от которых и сердце может не выдержать. Вот там, например, разве не человеческая фигура полуоблокотилась на перила? А вон то, наверху, это ведь рука, и с неё… капает? Так. Хватит. Был бы здесь Андрей – не поскупился бы на целительную пощёчину. Спрятав флягу, Пётр двинулся к выходу. Он старался не смотреть по сторонам – и так уже накрутил себя сверх всякой меры…  Почти у самой цели он остановился и недоумённо покрутил головой. Разговоры… они изменились и теперь, при оставшихся самыми обыденными интонациях, чётко слышались причудливые сочетания слов. – Сорок шесть? Пожалуйста, умереть? Гиперболизация. – Нет, не круглое! И выстригать. Перловка летит в горизонтальном? – Святое. Демонстрируй, в трясину. Полёвка. Пётр шумно втянул в себя воздух и бросился к двери. – Эт чё, Стаматин, что ли? – Он, родимый. Ишь, старший уехал, а этот нализался в зюзю. Творческие, етить… Степенно сетуя на разгульность и безнравственность приезжих “творческих”, честные труженики заводских цехов прошли мимо. Пётр смотрел им вслед, тяжело дыша и не отпуская ставший почти родным фонарный столб. Да, напиться хотелось ужасно. В сопли, в лёжку, так, чтобы очнуться в канаве через сутки и не вспомнить, что и зачем затевал. “Ну успокойся, успокойся”, – прошептала темнота знакомым голосом. Пётр зло усмехнулся, показывая в ту сторону оттопыренный средний палец; ещё мертвецы им, конечно, не командовали. Ладно. Пора бы и до дому как-то дойти… – Дрянь ты, Фархад. Последняя дрянь. Можно ж было просто поговорить, решить всё по уму, разве нет? Честно и открыто, мать твою! Без шуточек твоих… блядских… какая ж ты дрянь, а! Взял да помер… не-ли-ней-но…  и что теперь сделаешь? Как, хороший памятник мы тебе поставили, нравится? К концу пути он уже не знал, кого проклинает и за что: Фархада, себя, Андрея, Башню, Симона, Собор – или всё и всех сразу. По лицу текли злые слёзы и Пётр их не вытирал. – Достану тебя. Из-под земли, скотина, достану… в лицо бесстыдное плюну… и обратно уложу, – с наслаждением заключив так, архитектор распростерся поперёк ведущих в мансарду ступеней и крепко уснул. *** Они сидели на третьем витке колоннады: компромисс между феликсовой боязнью высоты и петровым стремлением забраться на самую удалённую от земли точку. Впрочем, благодаря пустеющей бутылке столичного вина это различие потихоньку стиралось; если теперь Феликс и поглядывал вниз, то без явственного ужаса на лице. Город едва начинал просыпаться. Золотые лучи лениво скользили по крышам, ещё не доходя до тротуаров, но уже изгоняя предрассветный туман. Белые и бурые каменные стены словно впитывали свет, чтобы потом стократно отразить от блестящих вкраплений. – Красиво. Правда, очень красиво, – Феликс по-кошачьи зажмурился и довольно улыбнулся. - Спасибо, что позвал. Пётр искоса глянул на него: – Больше не жалеешь, что от тверди оторвался? – Ради такого – стоило. Ну и, в конце концов, разве с тобой рядом мне что-то угрожает? Это вряд ли требовало ответа, поэтому Пётр промолчал, рассеянно перебирая нашедшиеся в кармане листки с набросками. Феликс бесцеремонно заглянул через его руку. – Всё лесенки и крыши? Для тебя, Пьетро, вообще не существует бренной опоры под ногами? Как будто бы дай вам с Андрэ волю – и сами жить на строительных лесах будете, и всех нас туда загоните. – Лучше уж на леса, чем под землю, – Пётр не глядя запихнул листки куда-то под остатки закусок. – Знаешь, Феличе, я давно кое-что хотел у тебя спросить… – С таким предисловием что-то серьёзное, наверное? Слушаю тебя внимательно. Губы Феликса улыбались, как и всё его лицо – кроме глаз. В них, в этих, мать его, “безнадежных карих вишнях”, явилась вдруг такая настороженность, такая перепуганность, точно к горлу приставили нож. И от этого взгляда Пётр в который раз уже пожалел: и о том, что начал этот разговор; и о том, что вообще существует, вкупе со своими неудобными чувствами, со своим намерением добиться ясности и определённости, своим… всем. Слова – единственное, чем можно построить мост от человека к человеку, и как быть, если вторая сторона отказывает в стройматериале? – …Не угадал. Просто интересно стало, на кой в Соборе разноцветные витражи? Вроде такое место, что на возвышенное должно настраивать, а ты калейдоскоп в окна повставлял. Недоумение в ответ. Ну да, это самая, должно быть, неловкая отговорка в мире, на коленке слепленная. И что? Слышно же, что облегчение в голосе Феликса жутко настоящее. Более настоящее, кажется, чем он сам. И уж точно – чем все его слова. – Ну, так возвышенность ведь у каждого своя. Или, например, скажешь, что мы с тобой через одинаковое стекло на мир смотрим? Это, конечно, не так. И в этом, конечно, проблема. Пётр усмехнулся: – Стёкла – это к Виктору. Давай уже слезать, припекать начинает. Феликс посмотрел на него, потом вниз, и обречённо вздохнул. – Ну, не оставаться же здесь навсегда, правда? – Фальшь в улыбке, фальшь в самую чуточку дрожащем голосе. И по-настоящему впившиеся в плечо Петра пальцы, пока оба с черепашьей скоростью преодолевают длинный – слишком короткий – спуск. – Ф-фух. Знаешь, я пару раз успел подумать, чего я больше боюсь: упасть или спрыгнуть? Пётр убрал руку с батиста рубашки, кожи плетёного пояса, тепла тела. И внезапно осознал: злость и досада, мешавшие каждому вздоху в присутствии Феликса, растаяли. Будто приразжались вокруг сердца когти слишком тесной рёберной клетки. – Спасибо. Ещё раз, – он почти неосознанно улыбнулся. Феликс тихонько фыркнул: – С тобой, Пьетро, хоть на край света. Только не заставляй меня возвращаться за бутылкой, которую мы, кажется, забыли… От двухголосого смеха вперемешку с чертыханиями в воздух порхнула потревоженная галка. *** …Сон таял слишком быстро – и вместе с ним таяло, растворяясь в воспоминаниях, имя. Безотчётно вытянув руку, Пётр попытался схватить невесомую зыбь, но – с горьким разочарованием натолкнулся на твердь бытия. Ступенька больно ткнула о расставленные пальцы и вполне сошла за опору для пробуждающегося разума. Пётр поднялся и тихо охнул: колени, спина и локти ныли так, будто он полгорода прополз на карачках. Как тот работяга сказал? Творческие, етить. Сразу видно. Через двадцать минут он плескал в лицо водой из кувшина, а на печке грелся чайник. Чашка крепкого травяного настоя с сахаром немного прояснила мысли и, отпив пару длинных глотков, Пётр невидяще уставился в стену. Что мы имеем? Да, на самом деле, ничерта. Если разговор в нехорошей квартире действительно был, как и беседа с крысой, если это не привиделось в горячечном тумане, прояснилось… ровным счётом ничего. Если б не этот памятник! Год ведь прошёл уже, ну что теперь? Почти ж получалось не думать ни о чём, не помнить ничего… и тут каменная дура с гравировкой припечатала! Вот же нашёл братец время, ничего не скажешь. Стоп. Время. Пётр допил остававшийся “чай” и заставил себя поймать за хвост смутную ассоциацию. Время… тратить время… Собор… Виктор Каин. Всё равно ведь прийти надо до полудня, отчего бы не спросить как-нибудь вскользь? И ведь если бы хоть раз поговорили!.. Нет. Хватит. Прошлое суть прошло, сожалеть о нём бессмысленно. Сборы не заняли много времени: только привести себя в приличный вид, да запереть как следует двери. Единственная слабость, которой Пётр поддался, заключалась в нежелании смотреть на Башню раньше времени; поэтому вместо переходов через Жилку и Глотку он решил дать круга через Сырые Застройки, железку и ближний край степи. Бешеной, как говорится, собаке… У дальней калитки Складов трое чумазых подростков играли в шашки, двигая кругляши по засаленной доске. Вернее, играли двое; третий строил из “съеденных” шашек подобие крепости и весело лыбился, демонстрируя белоснежные – даже слишком – зубы. “И про три зуба расскажу…” Пётр медленно развернулся на сто восемьдесят и уставился на Вдовьи Зубы, насмешливо торчащие совсем недалеко. Дольмены и впрямь походили на клыки; их и впрямь было три. Совпадение?  Вблизи Зубы оказались выше, чем можно было бы подумать. Гладкие, желтовато-белые, точно отполированные, они отражали неяркое сентябрьское солнце и не выглядели ни загадочными, ни опасными. Да и что опасного может быть в камнях? Однако, подойдя вплотную, Пётр с удивлением обнаружил странное преломление углов зрения. Контуры как будто искривлялись и возвращали свет не так, как положено по законами оптики; пространство между камнями то расслаивалось внахлёст, то рябило, то вдруг искажало тона травы и неба на пару почти незаметных нюансов.  Природная аномалия? Или кто-то выверял эффекты от взаимного расположения плоскостей так, как они с Андреем когда-то выверяли чертежи граней Башни? Задумчиво осматривая дольмены, Пётр неторопливо прошёлся между ними. Чудесного перехода в неведомый лес не произошло, что и требовалось доказать. Бедняга Тимофей просто помешался, а всё остальное – нервы, твирин и самовнушение. Когда он уже подходил к Каменному Двору, начал сгущаться туман. Мягкая серая вата поглотила всё, что было дальше десяти шагов, и Пётр даже не удивился, когда прямо перед ним выросли стены Омута. Только с досадой поморщился: фархадовская недо-обсерватория и в лучшие времена не была его любимым зданием. Ладно, в конце то концов, почему бы и не выпить чаю с Евой и булками, раз город привёл его прямо к порогу? А там и распогодится… На память он никогда не жаловался. И теперь память диктовала, что в Омуте никогда не пахло вот так, прогорклой пудрой и увядшими цветами. Будто в материной гримерке. – Ева, ты дома? Она всегда дома, разве что может не услышать из дальних комнат. Ничего. Найти будет не сложно. Удивительно: “салон” с прудиком посередине оказался заперт. Для верности архитектор дёрнул латунную ручку сильнее; та отказалась сотрудничать. Ну и чёрт с ней. – Ева! Нет ответа. Пётр зашагал дальше и с растущим недоумением обнаружил, что и “холл” – просторный, ведущий к спальне наверху – тоже заперт. Чудеса, да и только. В глаза бросился тёмный прямоугольник на стене – невыцветшие обои. Ева сняла картины? Зачем? Он попытался вспомнить, что же тут висело, и не смог: разве что точно не натюрморт и не портрет. И слишком неживое, и слишком живое Фархад не жаловал своей кистью. Следующая дверь поддалась бесшумно и легко.  – Ева?.. Пётр заглянул в комнату – и остолбенел. Расширяющаяся на глазах – до носков ботинок, но ножек стола, до разбросанных по полу чертежей – лужа крови. Яркой и весело пузырящейся, как та вода из столичного пассажа, только без запаха фиалки. Как и год назад, он без раздумий бросился в красное: искать пульс, заглядывать в стекленеющие глаза, по имени (чужому и неповоротливому) окликать, пока голос не сорвётся. Тщетно. Снова. – Прости, я не хотел… прости… прости… Опоздал. Почти на четыре сотни дней – опоздал. Ещё и солгал: ведь тогда, в моменте, всего содеянного отчаянно хотелось: заткнуть, не слышать больше ни единого лживо-добросердечного слова, и кто виноват, что осколок так легко уместился в ищущую оружия ладонь? Не глядя, он протянул руку и закрыл мёртвые глаза  Хотя бы это – на сей раз. Хотя бы так. – Я не… ненавижу я тебя, – ломко сорвалось вдруг. – Зачем ты?.. Зачем – так? Не знал, что ли, что за Башню я и сам в могилу пойду, и кого угодно уложу? Знал ведь!.. Только вот теперь я и её ненавижу, и себя, видишь, как получилось? Смешно же? Труп молчал. Пётр, с ужасом поймав себя на том, что сейчас начнёт его трясти, как тряпочную куклу, тоже умолк. Вздохнул тяжело: – Смешно. Целый цирк с акробатками и жонглёрами. В глянцевой луже блеснуло особенно ярко и архитектор медленно потянулся за крохотным осколком. Кто бы мог подумать, что такая мелочь способна жизнь человеческую отнять? Да ведь и не способна. Сам по себе кусок зеркала что сделает? Сполох красного и синего заставил зажмуриться – и нету больше ничего. Ни тела, ни крови, кроме той, что руки да одежду измарала. Пётр механически поднялся и вышел в коридор. Нечего сидеть здесь в таком виде. – Ева? Хоть бы это просто сном оказалось. Вот, например, если он решил не выходить из дома, а выспаться… Есть, впрочем, способ проверить. Липкий от крови Фархада осколок чиркнул поперёк ладони – и царапина немедленно набухла кровавой росой. Пётр поморщился. Надо же… Не столько неприятно, сколько обидно. Стоит ли трезвая голова того, чтобы оказаться в очередном муторном видении, только уже наяву? Капнуло на пол. Чертыхнувший, архитектор отбросил стекляшку подальше и вытер руку о край рубашки. Что-то скрипнуло – он резко поднял голову, ожидая увидеть перепуганную Еву и уже готовый её успокаивать; но оказалось, что это просто открылась ещё одна дверь в конце коридора. Приглашение… или? Приблизившись, но не заглядывая внутрь, Пётр остановился. Новый, тот же самый, мертвец? Пустая и затхлая кладовка со складом обвитых полотняными саванами картин? Обвиняющий призрак с указующим на убийцу перстом? Он прислушался и уловил странный звук – свистящий, надсадный. Как будто… кто-то дышит сквозь заполняющую лёгкие воду. Не картину закрывал полотняный саван – человеческое лицо. Отсутствие при наличии. Лишь только общая поза, рост, сложение – все те признаки, что после нескольких лет знакомства могут отложиться в памяти – не давали усомниться. – Фархад?.. Что… с тобой случилось? – Пётр сделал неуверенный шаг к фигуре в обмотках, тяжело опиравшейся на стол. И ещё один шаг. И ещё – по скрипящим половицам, через густой, как патока, воздух. – Это ты?  – Какой… ответ… – хрипящий шёпот ничем не напоминал голос Фархада, и всё же ужасным образом в нём сохранялся едва заметный внимательному уху акцент, – …ты хочешь… услышать? – Правдивый, – тихо ответил Пётр. Протянул руку, но Фархад (он ведь?) резко отшатнулся. – Ответ… тот же, что тебе не понравился. Хотя, знаешь… кинешься сейчас со стеклом… доброе дело сделаешь. Или нет. Поздно уже. Я же говорил, помнишь?.. О том, что нужно перенести фундамент вашей Башни… о том, что иначе ничего хорошего…  – Ты сюда Башню не вмешивай! – Пётр повысил голос, почти вплотную сблизившись с источающей запах трав, мазей и больной сладости фигурой. – Я знаю, как ты её ненавидишь. Все вы её ненавидите, зависть – такое чувство… но речь о том, что с тобой случилось, и как это исправить, понимаешь? Как ты так сумел избавить себя от мира, что даже у местных духов сил не хватает ничего сделать? Фархад покачал головой и предостерегающе поднял ладонь, сохраняя дистанцию не-соприкосновения. Как варежка или ласта тюленья, бинты заскорузли от чего-то тёмного, мышцы под ними… подёргиваются. Пётр, как заворожённый, следил за неуловимой дрожью, знакомой в своей однозначности для всех: так дрожат пальцы от невероятной, с трудом сдерживаемой, боли. – Мать Бодхо оберегает сама себя, – прошептал Фархад, точно в забытьи, – и все вокруг, не зная того, в этом помогают. Даже ты. Даже Андрей. Вы просто не стали слушать, не смогли отрешиться от мысли, что я вам просто завидую… я? Он рассмеялся, дёрнувшись всем телом, снова схватился за край стола. – То, что у меня было, стало бы предметом зависти для вас, знаешь… если бы вы только имели представление… Как жаль, что до завтрашнего приезда Юлии не дожить, как мне жаль, ты даже не… она бы поняла… только от всего и от всех я умираю сегодня, и оно длится, и всякий раз это неприятно… веришь? – Умираешь? Ты передо мной во плоти стоишь, разве не так?  – Если бы это было так! Неожиданно он вцепился в руки Петра, с такой силой, которая сообщается лишь полным отчаянием, и голос под когда-то белой тканью стал едва различимым, но сокрушительно чётким. – Это ваше будущее, Пьетро. Я – такой – ваше будущее. Которое не получается отвести, только… отсрочить, но для того мне не хватило времени, пришлось… – смешок, – пришлось жизнью доплатить, и ты меня убил здесь, и я сам умираю от поцелуя земли тоже здесь, в Омуте много комнат, и закрыты они… потому что память тоже – здесь… Симон не уместился в Соборе, а Башня сохранит его, но погубит весь город… и как было поступить, если так, и какое мне было до вас всех дело, а ведь было же… Пётр не делал попыток вырваться. Он думал – может, быстрее, чем когда-либо, говорил ведь когда-то Андрей, мол, руки за мыслью у тебя не поспевают, так может решение сейчас близко, надо только немного напрячь мозги?.. – Раз уж ты Симона вспомнил, – ну откуда в голосе эта склочная язвительность?! – То, может, он бы помог исправить? Во второй раз это слово показалось очень беспомощным. И не только ему – смех вновь сотряс тело Фархада. – О, уверяю тебя, Симон не видит здесь ничего, нуждающегося в исправлении! И, знаешь, Пьетро, я бы в другой раз сказал тебе – да открой ты глаза пошире… подумай о чём-то, кроме собственных потерь и терзаний… но только поздно уже, слышишь? Для всех вас – поздно. Теперь мысли о себе – лучшее, что может прийти в твою бедную голову. Уезжай из города, беги… уноси ноги, если хочешь сохранить что-то, кроме пустоты и чувства вины! Достойный ответ, может, и нашёлся бы – буквально на языке вертелся, но снова ударила по глазам сине-красная вспышка и последнее, что запомнил Пётр – это прикосновение мягкой, словно бескостной, ладони. “Это сон. Видение. Галлюцинация. Искажение перцепции геометрией дольменов – и всё, на самом деле я сейчас на траве лежу, да слюни пускаю. Главное, чтобы молодчики с кладбища не зарыли за компанию…” Такое самовнушение не успокаивало, конечно, но без него архитектор опасался впасть в истерику. Так, идём дальше. Стал бы Фархад отзываться о Симоне с пренебрежением? А советовать бежать из города, ожившего и задышавшего под касаниями каждого из Сонной группы? Это всё проклятый памятник, нервное напряжение, отсутствие необходимых доз твирина – и только. Сходить с ума сейчас совершенно некстати, да и Виктор ждёт. Добраться до конца коридора, и ходу отсюда, пусть Ева со сбрендившим домом разбирается… не зря Омут никогда Петру не нравился! Из-за двери слева послышалась музыка. Не игра на фортепиано, а патефонная запись, чересчур хорошо знакомый “Люксембургский сад”, и поверх мелодического фона, поверх речитатива певца – выразительный голос. Стихи.  “Изгнанники, скитальцы и поэты – Кто жаждал быть, но стать ничем не смог…” Нет. Нет-нет-нет, невероятно, это уже точно какое-то… наваждение. Это не здесь было, это столица, так какого же чёрта?! Самая обыкновенная тканевая обивка. Заперто изнутри – склонившись к замочной скважине, Пётр увидел вставленный кем-то ключ. А голос продолжал читать, и в пронизанные горечью строки вплетались тихие шаги и перешёптывания, звон сталкивающихся бокалов, приглушенный смех, что-то лилось, поскрипывала оконная рама… Вечер, когда всё было впереди. Когда многие события не то, что не произошли – не казались возможными. Вечер новых встреч и знакомств. “...Ладно, полагаю – сегодня мы покинем эту гостеприимную обитель втроём…” “Подобным стать бродячему рапсоду – Тому, кто зряч, но светом дня ослеп”. Рукоплескания – искренние, со всех сторон.  Пётр уткнулся лбом в дверное полотно, вспоминая, вспышка за вспышкой: серебряные вилки с гербами, розовый виноград, смеющиеся глаза под шапкой тёмных кудрей, стук возмущённых соседей сверху… Он просидел так с четверть часа, просто позволяя воспоминаниям свободно плыть во всех направлениях. А потом в мозгу зародилась новая – неожиданная – мысль. Ведь предыдущая дверь открылась, стоило порезать палец, правильно? О пальце же, о жертве говорил и Тимофей – но, может, дело вовсе не в плоти, а в крови? Капля ведь упала на пол. И это запустило… нечто. Если отбросить вариант с простым совпадением. Выпрямившись, архитектор оторвал себя, физически и психически, от запертой комнаты, где веселье и не думало заканчиваться. Огляделся в поисках зеркального осколка и, конечно, обнаружил его совсем недалеко. Стоит ли?.. Стоит. Париж стоит мессы, жизнь стоит жертвы. Любой. Рука не дрогнула, хотя ещё минуту назад были сомнения в твёрдости нервов. Линия. Наперекрест тонким светлым шрамам, от локтя к запястью. “Закрыт нам путь проверенных орбит, Нарушен лад молитвенного строя…” Линия. Голоса становятся тише, и кто-то изнутри подходит к порогу, вслушивается. – Сдаётся мне, кто-то стоит на площадке – не иначе, Чёрный Человек! Впустить? – пьяный весёлый хохот. Линия. Газировка с запахом фиалок. – Открой да посмотри, чего пугаешь? Ключ проворачивается. Линия. Темнота. Никого так не отказалось тогда – пустая лестничная клетка. Никого да ничего, да и разве существуют чудеса за пределами искривления плоскостей и отражённого света? Пётр открыл глаза и почти без удивления обнаружил себя в окружении глухих стен. Ни намёка на двери, ни капли крови нигде, кроме расходящихся краями разрезов и тяжелых намокших рукавов. Вот там было больно; попытка встать на ноги отозвалась слабостью и внезапным ознобом. Да и ничего. Уснуть и видеть сны – тоже неплохо, правда? Ни с кем не спорить… ничего не доказывать… никого не терять… Перед самым носом затанцевала голубая бабочка. Пётр зажмурился, но даже сквозб пронизанную сосудами красноту век видел порхание крылатой тварюшки. Его затошнило. – Лети себе… – простонал архитектор, снова разлепляя ресницы. - Лети, давай, ну? Я тут… полежу. Бабочке было совершенно плевать на его намерения. Игнорировать её тоже не удавалось – и редкостная настойчивость насекомого буквально вздёрнула Петра на ноги, хоть он и не понимал, откуда взялись силы. Все мощности организма уходили теперь лишь на то, чтобы контролировать следующий шаг ватно-слабых ног и не терять из виду мельтешащие впереди голубые крылышки. Не произошло ни видения света, ни выхода из бренного тела; ангелы тоже не вострубили. Скорее, случился вход: в полупустой кабинет, наполненный сигаретным дымом; в состояние свободного падения; в крепкое объятие поднявшегося из-за стола человека. – Тише, – сказал Симон Каин, – тише. Я тебя держу. К возвращению Андрея о случившемся напоминали только плотно забинтованные руки. Первые сутки выпали из памяти Петра едва ли не полностью; позже он мог припомнить только звуки. Недовольное ворчание доктора Бураха, звонко-растревоженный голос Нины, размеренный и спокойный – Симона. Смысл любых слов уплывал куда-то вместе с сизыми табачными кольцами, плававшими где-то под потолком. – Дурак, – только и выдохнул Андрей Стаматин при виде брата. Ткнулся лбом в перевязанное запястье, секунду спустя – прижал губы к холодным и плохо слушающимся пальцам. – Вот зачем, а? Стоило уехать, три дня всего прошло, а ты… – Больше не стану, – Пётр сел ровнее, оперевшись на подушку, с трудом поднял свободную руку и погладил мокрые от дождя волосы близнеца. – Ты лучше скажи… мы ведь Башню достроим? Всё хорошо с ней будет, по расчётам… никаких аномалий? “Беги отсюда, уезжай из города…” Андрей глухо фыркнул. – А больше и не надо!.. Достроим. Что так может быть не так, ты ведь сам сорок раз проверял? Пётр медленно кивнул. И в самом деле. По крайней мере, они есть друг у друга – близнецы Стаматины и их Башня. А это уже больше, чем “пустота и чувство вины”. И всё будет хорошо. В конце концов, если убедить себя в том, что прошлое – прошло, так и станет, и оно уже не сумеет нагнать, как бы ни пыталось. А уж наличие вертикальных многоточий как-нибудь получится пережить.