Голос, который я узнаю среди всех монстров

Вечером Майк трижды подходил к двери трейлера №7 и трижды возвращался обратно. Первый раз — в семь часов. Солнце ещё не село, и ему показалось, что приходить так рано — значит выглядеть слишком заинтересованным. Слишком нуждающимся. Слишком тем парнем, у которого нет ничего лучше, чем сидеть у трейлера незнакомца в надежде на разговор. Второй раз — в девять. Уже стемнело. Из трейлера доносилась приглушённая музыка — что-то с гитарой и хриплым вокалом, вроде Pixies или кого-то похожего. Майк постоял минуту, поднял руку, чтобы постучать, и опустил. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, почему это так сложно. Это же просто сосед. Просто парень, который угостил его кофе дважды. Ничего особенного. Третий раз — в одиннадцать. Майк понял, что если он не сделает это сейчас, то просидит всю ночь в мотеле, глядя в потолок, и будет ненавидеть себя за трусость. Поэтому он просто встал, надел кроссовки (шнурки завязались с третьей попытки), вышел на улицу и зашагал к трейлеру, не давая себе времени передумать. Он постучал. Громко, как и просил Ричи. Тишина. Потом звук падения — что-то тяжёлое рухнуло на пол, сопровождаемое приглушённым «твою мать». Потом шаги. Потом дверь открылась. Ричи стоял на пороге, растрёпанный, без куртки — только в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Очки сидели криво, на шее висели наушники, а в руке он сжимал микрофон — обычный караоке-микрофон, обмотанный синей изолентой. — Майк Уилер, — сказал он с улыбкой, которая растянулась от уха до уха. — А я уж думал, ты не придёшь. Я даже поспорил сам с собой. Спорил на шесть долларов, которые у меня всё равно украдут завтра на обеде. Я проиграл. Потому что я ставил на то, что ты придёшь в десять. А сейчас без пятнадцати двенадцать. Так что я должен сам себе шесть баксов. Как думаешь, я заплачу? — Не знаю, — сказал Майк. Край его губ дёрнулся вверх. — Ты честный? — Я? — Ричи прижал свободную руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я самый честный человек в Дерри. Я единственный, кто честно говорит «я в порядке, просто ненавижу всё живое», когда меня спрашивают, как дела. Он отступил вглубь трейлера, пропуская Майка внутрь. — Заходи. Только смотри под ноги. У меня тут минное поле из кассет. Я хотел их разобрать по алфавиту, но потом решил, что хаос — это тоже искусство. Так говорят все гении. И все неряхи. Я отношусь к обеим категориям. Майк шагнул внутрь. Трейлер выглядел так же, как ночью — тесно, грязновато, уютно по-своему. На столе стояла кофеварка (та самая, допотопная), рядом — раскрытый блокнот с каракулями. На полу, помимо кассет, валялись мятые бумажки, пульт от телевизора (которого в трейлере не было — Майк не понял, зачем он тут) и один носок. Один. Розовый. — Не спрашивай про носок, — сказал Ричи, проследив за его взглядом. — Это маскот. Я назвал его мистер Одинокий. Он символизирует мою личную жизнь. Майк хмыкнул. Это вышло почти как смех. — Ты записывал подкаст? — спросил он, кивнув на микрофон. — Ага. Только что закончил. Двадцать семь минут чистой магии, где я объясняю, почему «Инопланетянин» — это фильм о травме разлуки, а не просто о милом пришельце. Мои два подписчика будут в восторге. Один из них — мой бывший психотерапевт — обычно слушает и потом говорит: «Ричи, это не смешно, это крик о помощи». А я ему: «Док, если крик о помощи звучит смешно, значит, я делаю свою работу правильно». Майк сел на пол — там же, где и прошлой ночью. Спиной к стене, лицом к Ричи. Тот заметил это движение — заметил, что Майк уже чувствует себя здесь достаточно свободно, чтобы выбирать место сам. И ничего не сказал. Просто кивнул, улыбнулся краешком губ и опустился напротив. — Хочешь кофе? — спросил Ричи. — У меня всё тот же растворимый. Но сегодня я добавил в него корицу. Украл пакетик из «Мира кино». Начальник думает, что её съели мотыльки. Я разрешаю ему так думать. — Давай, — согласился Майк. Пока Ричи возился с кофеваркой, Майк рассматривал его постеры. «Кошмар на улице Вязов» — это понятно. «Инопланетянин» — это уже говорили. «Оно» — снова это название. И ещё один, которого он не узнал: чёрно-белый, с огромным пауком на фоне заброшенного дома. «Что это?» — спросил Майк, кивнув на постер. Ричи обернулся. Его лицо на секунду стало каменным — ни улыбки, ни шутки. — Старый фильм ужасов. Про клоуна. Неважно. Майк почувствовал, что попал в больное место, и не стал давить. Он умел распознавать триггеры. У самого их было достаточно. Ричи вернулся с двумя кружками. Сел. Протянул одну. — Итак, — сказал он, отхлёбывая свой кофе и морщась от горечи. — Расскажи мне что-нибудь, Майк Уилер. Не обязательно правду. Не обязательно глубокое. Просто что-нибудь. Я весь день разговаривал с кассетами и плесенью в туалете. Мне нужен живой собеседник. Майк задумался. Что он мог рассказать? Что его отец не помнит его имени? Что его мать перестала готовить на троих, когда он остался один? Что его лучший друг когда-то был одержим монстром из другого измерения, а его девушка — телекинетиком, который спас мир ценой жизни приёмного отца? — Я бросил колледж, — сказал он вслух. Простое. Безопасное. Ричи поднял бровь. — О, собрат по несчастью! Я бросил три. Ну, меня выгнали из двух, но третьего я бросил сам, гордо, с флагом и чувством собственного достоинства. Правда, флаг был нарисован на салфетке. Но суть та же. Почему бросил? — Не поступил, — соврал Майк. Правда была в том, что он даже не пытался поступать — он просто забрал документы в последний день, когда понял, что не может сидеть в аудитории и слушать лекции о психологии, когда его собственная психика рассыпается на куски. — А ты? Почему выгнали? — За язык, — сказал Ричи. — За слишком длинный язык и слишком короткую способность держать его за зубами. Я пошутил про декана. Декану не понравилось. Он, как выяснилось, был мужем моей преподавательницы по литературе, а я пошутил, что она спит с кем-то, кто пишет романы лучше, чем её муж. Диплом, мол, не показатель. Муж услышал. Выгнали на следующий день. Я сказал «простите»? Нет. Я сказал «ваши романы всё равно хуже, чем то, что я пишу в туалете». Не помогло. Майк рассмеялся. Настоящим смехом — коротким, хриплым, похожим на кашель, но настоящим. — Ты идиот, — сказал он. — Возможно, — согласился Ричи. — Но я идиот, у которого есть кофе, микрофон и сосед, который приходит ко мне в гости. Так что, считай, я выиграл в лотерею. Они снова замолчали. Но не неловко. Скорее как двое, которым не обязательно заполнять каждую секунду словами — потому что присутствие друг друга уже достаточно. Потом Ричи вдруг встал. Подошёл к магнитофону (старому, с большими кнопками — из тех, что уже не выпускали). Вставил кассету. Нажал «запись». — Можно? — спросил он, обернувшись. — Я хочу сохранить этот разговор. Для подкаста. Вырезать можно будет потом. — Ты хочешь записать меня? — удивился Майк. — Хочу записать то, что между нами происходит, — ответил Ричи так просто, что у Майка перехватило дыхание. — Ты не обязан ничего говорить. Просто будь. Красная лампочка на магнитофоне загорелась. Ричи сел обратно на пол. Уже ближе — так близко, что их колени почти касались. Он не смотрел на Майка — смотрел в стену, в пустоту, и говорил в микрофон: — Два часа ночи. Или около того. Я снова не сплю. Но сегодня у меня есть компания. Его зовут Майк. Он приехал из города, название которого я не буду называть, потому что он сам мне его не сказал. Он молчит больше, чем говорит. И это… это нормально. Знаете, бывают люди, чьё молчание не надо заполнять. Бывает тишина, в которой можно спрятаться от всего, от чего хочется избавиться. Майк слушал. Голос Ричи был другим, когда он говорил в микрофон — не таким громким, не таким «клоунским». Тихим. Почти нежным. Как будто он разговаривал не со слушателями, а с самим собой — или с тем, кто сидит напротив. — Я думаю, — продолжал Ричи, — что в этом городе, в Дерри, полно секретов. Но самый большой секрет — это то, что мы все здесь одиноки. Даже когда мы не одни. Даже когда рядом кто-то есть. Одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие тех, кто тебя понимает. А когда появляется человек, с которым такое не работает… ты боишься. Потому что если он уйдёт — одиночество станет в два раза тяжелее. Он замолчал. Повернул голову к Майку. — Я, наверное, много говорю, — сказал он. Шёпотом. — Нет, — ответил Майк. И сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. — Не много. Не прекращай. Красная лампочка горела. Лента крутилась. И между ними, на грязном полу трейлера №7 в Дерри, штат Мэн, происходило что-то, чему ни у одного из них не было названия. Но оба знали: это началось. И уже не остановится. Майк не помнил, когда именно заснул. В памяти остались обрывки: Ричи, переключающий кассеты в магнитофоне; их разговор о фильмах ужасов («лучший монстр — тот, который не показывают до конца»); ещё одна кружка кофе, от которой он отказался, потому что у него начали дрожать руки. А потом — темнота. И тишина. И вдруг — тепло. Не то тепло, которое даёт одеяло или обогреватель. Другое. Живое. Ритмичное. Майк понял, что слышит чьё-то сердцебиение — не своё. Слишком быстрое, слишком гулкое. И чувствует чью-то руку на своих волосах — пальцы перебирают пряди, легко, почти невесомо, как будто гладят кошку, которая может проснуться в любой момент и убежать. Он открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Потолок здесь был ниже, чем в мотеле, и другого цвета — не белый, а грязно-жёлтый, с пятном, похожим на карту Австралии. Слева — стопка видеокассет. Справа — гитара, покрытая пылью. И всюду — запах кофе, старой бумаги и… чего-то ещё. Чего-то, что пахло домом. Хотя домом это назвать было нельзя. Он лежал на полу. На спальнике — чёрном, потёртом, явно видавшем лучшие дни. Поверх него был накинут плед — клетчатый, с дыркой от сигареты. А рядом, прислонившись спиной к стене, сидел Ричи. Он не спал. Очки сползли на кончик носа, глаза были полузакрыты, но он точно не спал — потому что его рука всё ещё лежала на голове Майка. Не двигалась. Просто лежала. Как будто он застыл в этом положении час назад и боялся пошевелиться. — Ты проснулся, — сказал Ричи. Голос был хриплым — сказывалась бессонница и многочасовой разговор в микрофон. — Ты… — Майк сел, и рука Ричи соскользнула с его волос, упала на колено. — Ты не спал всю ночь? Ричи пожал плечами. — Я не сплю вообще. Это моя фишка. Как у вампиров, только вместо крови — кофеин и чувство вины. — Ричи. — Что? — Ты сидел и смотрел на меня, пока я спал? Ричи покраснел. Это было заметно даже в тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязные окна трейлера — на его щеках проступил яркий румянец, которого Майк никогда не видел на лице человека, способного отпустить шутку на любую тему. — Я не смотрел, — сказал Ричи слишком быстро. — Я… думал. О подкасте. О новом выпуске. О том, как перестать быть неудачником. Стандартный набор мыслей трёх часов ночи. — Сейчас семь утра, — заметил Майк, бросив взгляд на часы над магнитофоном. — Технически, я всё ещё могу называть это ночью, если очень захочу. Майк не стал спорить. Он сидел на спальнике, накрытый пледом, и понимал, что прошлой ночью произошло что-то, что не укладывалось в рамки «просто сосед угостил кофе». Он не помнил, как лёг. Не помнил, кто накрыл его пледом. Не помнил, когда рука Ричи оказалась в его волосах. Но он помнил, что не хотел, чтобы это прекращалось. И это было страшнее любого монстра из Изнанки. — Мне нужно идти, — сказал он, поднимаясь. Ноги затекли — он проспал в неудобной позе несколько часов. Плед сполз на пол. — У меня… дела. — Какие? — спросил Ричи. В его голосе не было насмешки — только искреннее любопытство. — Ты приехал в Дерри без вещей, без плана и без цели. У тебя нет дел. — Откуда ты знаешь? — Потому что в твоей машине только чемодан и карта, на которой обведён Дерри красным маркером. Я видел позапрошлой ночью, когда ты припарковался. Ты не планировал здесь останавливаться. Ты просто… свернул. Случайно. Или нет. Майк замер. — Ты следил за мной? — Я вышел покурить. — Ричи кивнул на пепельницу, полную окурков, стоящую на подоконнике. — У меня бессонница, напоминаю. Я видел, как ты въехал на парковку. Как сидел в машине десять минут, не выходя. Как потом зашёл в мотель и вышел через час с блокнотом. Ты сел на крыльцо и смотрел на небо. Я подумал: «Этот парень ищет что-то». Или кого-то. Или просто место, где можно всё забыть. Майк не знал, что ответить. Ричи говорил правду — ту самую, от которой хотелось спрятаться. Он действительно искал. Не звёзды. Не ответы. А кого-то, кто посмотрит на него и не увидит «парня, который потерял девушку» или «парня, чей друг пропадал в другом измерении». Просто Майка. Уставшего, сломанного, но всё ещё живого. — Почему ты не разбудил меня? — спросил он. — Я занял твой пол. Твой спальник. Твоё… — он запнулся, потому что хотел сказать «твоё время», но это прозвучало бы слишком пафосно. — Потому что ты спал, — ответил Ричи. — По-настоящему. Не как в прошлую ночь, когда ты просто лежал с открытыми глазами. Ты спал, Майк. Ты дышал ровно. Твоё лицо расслабилось. Ты был… спокойным. Я не мог тебя разбудить. Это было бы преступлением. Он улыбнулся. Без шуток. Без защитной брони. Просто улыбнулся — устало, немного грустно, но так, что у Майка сжалось сердце. — Ты странный, — сказал Майк. — Знаю. — Я не имел в виду это как оскорбление. — А я и не принял как оскорбление, — Ричи встал. Размял шею — хрустнуло громко, на весь трейлер. — Слушай. Я понимаю, если тебе некомфортно. Если хочешь, сделаем вид, что ничего не было. Ты просто уснул на полу после тяжёлой ночи. Я просто сидел рядом, потому что мне было лень идти на кровать. Такое бывает. — Не бывает, — сказал Майк. — Что? — Такое не бывает. Люди не сидят всю ночь рядом с теми, кого знают меньше суток. Они не гладят их по голове, пока те спят. И не говорят про то, что их лицо было спокойным. Так не делают. Ричи посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — страх? надежда? Майк не умел читать чужие эмоции, но этот взгляд обжёг его изнутри. — А как делают? — спросил Ричи тихо. — Научи меня. Потому что я, кажется, всё время делаю что-то не так. Майк сделал шаг вперёд. Один шаг. Не больше. — Ты не делаешь ничего не так, — сказал он. — Ты делаешь так, как умеешь. И я… — он замолчал, потому что слова застревали в горле. — Я не хочу, чтобы это прекращалось. — Что? — голос Ричи дрогнул. — Кофе? Разговоры? Мои гениальные подкасты? — Всё, — ответил Майк. Они стояли друг напротив друга. Между ними было не больше фута. Майк видел каждую веснушку на носу Ричи — их было много, они рассыпались по переносице, как звёзды на ночном небе. Видел трещинку на линзе его очков — маленькую, едва заметную. Видел, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Ты пугаешь меня, Уилер, — прошептал Ричи. — Почему? — Потому что я думал, что разучился хотеть чего-то. А сейчас я хочу. И это так сильно, что я не могу дышать. Майк поднял руку. Медленно. Осторожно — так, будто подходил к дикому зверю, который мог в любой момент сорваться и убежать. Его пальцы коснулись оправы очков Ричи. Сняли их. Аккуратно положили на стопку кассет рядом. — Так лучше, — сказал Майк. — Я ничего не вижу, — выдохнул Ричи. — А тебе и не нужно. И Майк поцеловал его. Это был не тот поцелуй, который показывают в кино — без музыки, без замедленной съёмки, без идеально наложенного света. Он был неловким: Майк промахнулся уголком губ, ударился носом о щёку Ричи, услышал, как тот тихо охнул — то ли от боли, то ли от неожиданности. Но потом Ричи придвинулся ближе. Обхватил лицо Майка ладонями — горячими, чуть влажными от пота. И поцеловал в ответ. Правильно. Так, как надо. И мир перестал существовать. Не было Дерри. Не было трейлера. Не было монстров, Изнанки, клоунов, потерянных друзей и мёртвых отцов. Был только Ричи, пахнущий кофе и сигаретами, и его губы — мягкие, настойчивые, говорящие без слов всё то, что он не мог сказать вслух. Они целовались, наверное, вечность. А может, всего минуту. Когда они отстранились, у обоих дрожали руки. — Майк, — сказал Ричи. Одно слово. И в нём было столько всего — и страх, и надежда, и «пожалуйста, не делай вид, что этого не было», и «если ты сейчас уйдёшь, я не переживу». — Я здесь, — ответил Майк. — Я не уйду. Он не знал, правда ли это. Он не знал, сможет ли остаться — с собой, с прошлым, с теми демонами, которые жили в его голове. Но в этот момент, глядя на Ричи — растрёпанного, без очков, со следами поцелуя на губах, — он верил, что сможет. И этого было достаточно.